Евгений Толкачев - Марьина роща

А потом пожаров стало настолько мало, что Юлий Юльевич растолстел и приспособил пожарных коней возить линейки от Марьиной рощи до Останкина. Пожарные рысаки — не клячи, они лихо несли линейки, и цена за проезд была дешевле, чем у городских: пятиалтынный вместо четвертака, хотя и она для бедного человека была высока.

Промысел брандмейстера имел успех. Но случалось, что, заслышав призывный звук пожарной трубы, возница останавливал линейку среди дороги, выпрягал лошадей и верхом летел к пожарному сараю, оставив пассажиров на произвол судьбы.

Построил себе дом и Шубин. Дом скромный, на одну семью, в садике. В новом доме ничто не напоминало о трактире. Одного не могла добиться Варвара Андреевна от упрямого мужа — собственного выезда. Ехать на извозчике казалось ей уже зазорным. Поэтому каждое воскресенье к их дому подкатывал рысак купца второй гильдии Андрея Ивановича Рыбкина и увозил семью к старикам, в Пыжовский переулок…

Все обычные этапы трактирщика прошел Шубин, пока выбился, что называется, в люди. Благодаря приданому он сразу перескочил из просто самостоятельных в следующий разряд. Будь менее труслив, он без большого труда мог бы теперь шагнуть и на высшую ступень. Но трактирные встречи с любопытными людьми многому его научили. Вылезать вперед в те времена было заманчиво, но и опасно. Зачем создавать себе врагов-завистников? Его жизнь должна быть скромной, невидной, а что у него есть и что он думает, — это уж его дело. Таким его и знали: ровным, спокойным удачником. Никто не считал его капиталов, не знал истинного состояния дел, считали его просто зажиточным трактирщиком. Этого именно он и хотел.

Несмотря на советы тестя, он не записывался ни в мещанское, ни в купеческое сословие, а упорно оставался по паспорту крестьянским сыном. Тесть уважал его настойчивость, но Петр об этом меньше всего думал. Жить в тени было просто по душе ему и выгодно.

Варвара Андреевна принесла в дом капитал. В дела мужа она не вмешивалась, но в делах домашних сумела постепенно ограничить властную свекровь. Отстраненная от дел, мать Петра уехала доживать свои годы в костромскую деревню. А Варвара Андреевна родила двух дочерей и сочла свое жизненное призвание выполненным…

…Разные люди жили в Марьиной роще. Все новые и новые люди появлялись в ее дамах, на улицах, в трактирах-клубах.

Сперва у вдовы Балаихи в светелке поселились трое волосатых. Нестриженые люди — не редкость в роще, но эти были не просто нестриженые, запущенные и не поповского сословия, а косматые, длинноволосые. Потом такие же, с длинными волосами — у кого подлиннее, у кого покороче — стали селиться в дешевых комнатках.

Прошло как будто совсем немного времени, и студенты стали вполне привычными обитателями Марьиной рощи. И даже несколько загадочными. А как же иначе? Ими вдруг заинтересовалась городская полиция. Околоточные надзиратели с узкими портфеликами стали навещать хозяев, сдающих комнаты студентам, и в непринужденной беседе выяснять, «не заметно ли чего» за жильцами.

Пока ничего не было заметно. Конечно, собираются, читают книжки, курят до одури, а так ничего: много не пьют, не безобразят. Да нет, не в том дело, пусть бы пили на доброе здоровье, а вот не говорят ли чего против царя-батюшки, против там министров и властей? Опять же, не поют ли запрещенные песни? Насчет царя и министров, слава богу, ничего не слышно, а какие такие запрещенные песни бывают — хозяйка и знать не знает… Впрочем, постой-ка: приходил намедни такой высокий, вихрастый, с рыжиной, и завели они песню про комара и дубочек, — так, может, это она и есть, запрещенная? Нет, эта ничего, про комара можно; но вообще пусть уважаемая Анна Петровна посматривает: народ молодой, ненадежный, того и гляди хозяйку подведут. Ежели ей что послышится, или, скажем, какую записку оброненную найдет, так об этом следует немедля сообщить ему, околоточному надзирателю; а он со своей стороны посодействует почтенной Анне Петровне в ее затруднениях, ну, допустим, если возникнут опять недоразумения по обвинению ее в шинкарстве. Пока об этом и речи нет, но все может быть…

И Анна Петровна затихала у себя за перегородкой, когда волновались и спорили студенты; тщетно пыталась, бедная, понять смысл их речей, — и слова вроде русские, а ничего не поймешь, — или запомнить хоть слово какое из всего непонятного, что пели жильцы. Запомнила было «гадеаму», да больно уж чудное слово показалось, такое околоточному и сказать стыдно, засмеет…

Далеко не к одной Анне Петровне наведывался околоточный.

Андрей Терентьевич Катков, по-уличному Шкалик, зажиточный сапожник, обладатель домика с садочком, пустил на квартиру трех вихрастых, но иного сорта. Они звались студентами Училища живописи: учатся, мол, рисовать, выучатся — станут художниками. Шкалик был доволен жильцами: полиция ими не интересовалась, хлопот с ними было мало, а когда заходили приятели и девушки (а художники нередко бывали при деньгах), они неизменно приглашали на чарку Шкалика.

Все бы хорошо, да стала мутить воду супруга Андрея Терентьевича, дама высоких моральных качеств, подавлявшая мужа добродетелью и сурово осуждавшая даже мелкие грешки. Она-то и начала портить отношения мужа с жильцами.

— Кого ты пустил в порядочный дом? — попрекала она. — Пустые люди! Разве это художники? Хохочут цельными днями, а как девки придут, хоть святых вон выноси…

— Так молодые ж, — возражал муж.

— И пьют. Вон сколько бутылок накопили!

— Веселие на Руси есть пити, — уклончиво отвечал Шкалик.

— Того гляди, тебя споят.

— Hу, меня опоишь, как же! Капиталов у них не хватит. Несерьезные твои речи, Софья Степановна. Дом, конечно, на твои деньги строен, и, коли тебе так хочется, можно им отказать, только, право слово, не за что…

Но однажды Софья Степановна потребовала:

— Гони!

— С чего это?

— С того! Переполнилась чаша моего терпения!

— Да что у тебя стряслось?

— У меня? У твоих художников стряслось! Ты пойди посмотри, что они на белёной печке нарисовали. Тьфу, тьфу! Сколько годов замужем, такой срамоты не знала!

— Ты сама видела?

— Да я б сама разве выдержала? Бабка Алена в окно видала. Такой позор!.. Эта язва всем расскажет. Ты хочешь, чтоб у тебя под окнами толпа стояла?

— Да что они там нарисовали, скажи толком?

— Что? Бабу нагую со всеми предметами! Тетка Алена язвит: на меня похожа. Разумеешь ты это, Шкалик? Вся роща будет говорить, что с твоей жены голые портреты рисуют…

Андрей Терентьевич встал и стукнул в соседнюю дверь: художники всегда запирались. Встретили его, как всегда, радушно: двое, помоложе, взяли его под руки и повели в угол показывать свои новые натурмур… — тьфу, не выговоришь! — пока третий, старший, чем-то занимался у печки. Ну как откажешься от лафитничка с кружком копченой колбасы? Но смех — смехом, а дело — делом.