Василий Снегирёв - Раноставы

— Чо вы, как тараканы, расползлись! Айдате смотреть.

На крыльце прыгал в капкане Минька.

— Клюнул на приманку, — кивнул ребятам Юрка. Они заржали, а девчонки, едва сдерживаясь, прыскали в ладони.

— Смешно дуракам, — тянул пострадавший, пытаясь разжать скобы. Но щечки капкана срывались, зажевывали брюки.

— Я вам тоже устрою, будете знать.

— Мы тебя раскусили, — сказал Юрка.

— Что за шуточки? А ну помогай! — Галька крутила Юркой, как могла. Она знала, что парень ее любит. Вот и сегодня из-за нее приперся. Она же терпеть его не могла, зато о Миньке обмирала. Юрка это видел, давно вынашивал злобу и искал удобного момента отомстить сопернику.

— В капкане доскачет, — бросил Юрка.

— Я кому говорю?

Парень подчинился. Небрежно ступил на хвостовик капкана, дужка раскинулась. Минька, не огрызаясь, зная повадки тракторцев, только с досадой взглянул и смотался.

Черт его потянул к тракторцам! Надо было остаться со своими, лисьянцами. Ведь свой своему поневоле друг. Как не дошло раньше! Чем оправдаться перед ними? Сзади хомут не одевают. Ушел бы сразу к ним, может, этого и не случилось. Хромая, он доплелся до Васьки Мыши на очередные вечерки. Прилип к изломанному ставню. В избе пусто. Поди, кончился вечер? Прислушался. Кто-то за простенком хихикнул, и перед щелью промаячил Санко Симаков.

— Пошли плясать.

— Без девок неинтересно.

— Мы чо, хуже?

Он схватил сковородник, щипая воздух, будто струны балалайки, зазвенел:

Санко — бой, ох уж плясун! Никому не переплясать. Онька Жукова, о которой пел, и та в подметки не годится. Ребятам и вовсе не угнаться. Они лишь моргают глазами.

— Чо, стоять пришли?

— Не умеем по-твоему.

— Учитесь, пока живой, — хохочет весельчак.

Ребята топали, как кони, невпопад, заглушая друг друга. Тут и вынырнул из дверей Минька. Раздернул однорядку — хотел удивить. Парни от неожиданности окаменели. Первым опомнился Санко.

— Наблудился?

— Вы сами виноваты.

— В чем же?

— Поздно пригласили.

— Отменил бы очередь.

— Я же давно отсулился тракторцам.

— Вот и проваливай к ним.

— Не пойду.

— Не сладко там?

— Дерутся да шпакулят.

— Ты думаешь, у нас даром пройдет? А ну, робя, ташши ему ведро с тряпкой, пусть пол моет.

— Я не топтал.

— Это кто наследил? — придирался Санко. — Приступай! Вымой так, чтоб все блестело.

Минька закатал штаны. Правая нога у него взбагровела, опухла. Маленький пробитый рубец запекся.

— Не могу в наклонку.

— Привяжи на клюку. Где дак дошлый, а тут соображенье потерял.

Парень пыхтел, корчился от боли, но старательно драил пол. Тольку Натальиного заставили играть на гармошке. Он всех моложе и безропотно выполнял волю старших. Толька рванул меха. Минька покраснел от злости. Так бы и закатил вот этой половой тряпкой по Толькиной роже, не выкобенивался бы. Сморчок! Куда старшие, туда и он. Пристраивается к каждому.

А Толька вовсе не хотел оскорбить Миньку. Он с радостью принял ребячье предложение. Ему давно хотелось поиграть, да не подвертывался случай: Минька никогда не выпускал гармонь. Даже и тогда, когда отдыхал. Толька и воспользовался обстановкой. А не получится, так хоть кнопки подавит.

— Играй, не гляди на него, — сказал Санко. — Вишь, как шустрит под родимую.

Толька, не соображая, дергал меха. Басы перебивали голоса. Гармонь ревела, как затравленный зверь.

— Хватит изгаляться! — крикнул Минька.

— Ты думал, тебя с объятьями встретят? Проходи, мол, дорогой, садись за стол… Держи рот шире! Мы тебе тоже не покоримся.

— Я не заставляю.

— Зато вынуждаешь. Мы долго терпели. Теперь ты потерпи.

— Спасибо.

— Не на чем.

— Мыть не буду.

— Тогда выполнишь другое условие, — сказал Симаков.

— Какое?

— Вон Тольку играть научишь. Себе замену подготовишь.

— У него же руки не по циркулю.

Не зря лисьянцы предлагали выучить парня. Он безотказный. Не будет задаваться, как Минька. Его подучить надо. Показать, что к чему, а остальное сам сообразит. Способный малый — музыку на лету схватывает.

— Договорились, или опять увильнешь?

— На гармони играть — не корову доить. Талант нужен.

— Кто тебя научил играть?

— Самоучкой дошел.

— Сам допетрил?!

— Сам.

— Хватит травить. Говори, будешь или нет?

Минька согласился. Куда денешься? Привяжутся — ни за что не откажешь. Не согласишься, другое наказание могут придумать. С них сбудется.

Начали заниматься.

— Ты не гляди на клавиши, — говорил учитель. — Слушай музыку. — Он проиграл «Катюшу». — Теперь сам попробуй.

Ученик полыхнул от радости.

— Не спеши, запоминай мелодию.

— Усвоил?

— Ага.

— Спой. Толька спел.

— Ну и музыкант! Тебе же медведь уши оттоптал.

— Ты не ври, — заступились ребята за Тольку.

— Может, цифры подпишем на клавиши.

— Давай! — Толька аж подпрыгнул.

— Это чепуха!

— Не сразу же Москва строилась. — Санко больше всех переживал за Тольку. — Пусть с техникой освоится.

— Музыку надо чувствовать, а пальцы сами найдут клавиши, — твердил Минька.

Ребята донимали Миньку, и он разметил цифры на клавишах.

— Во! Совсем другой коленкор!

— Сейчас пляску научи, — попросили ребята.

— Всему свое время, — отмахнулся Минька. — Пусть это вызубрит.

— Боишься авторитет потерять?

— Идите вы к лешему, — выкрикнул со злостью парень и захромал к выходу.

— У лешего своих до лешева. Ты лучше не забывай — следующие вечерки в марте! — кричали парни вслед.

— У кого?

— У Петьки Желницких.

— Ладно.

Петькин дом стоял у конного двора второй бригады, на краю села, в полкилометре от кладбища. Дом у Желницких большой — из четырех комнат. Но ютились жильцы в кухне. Остальные комнаты не отапливались: дров на зиму не хватало. В марте топливо исходило на нет. Поэтому к лету комнаты открывали, а к зиме — заколачивали. От постоянной сырости дом гнил и рушился. От кухни прихожая отошла почти на четверть, горница от прихожей — на ширину ладони, а между спальней и чуланкой такая образовалась дыра, хоть шапку кидай — проскочит. В сенках осталось всего пять половиц — остальные ушли на дрова. В горнице, которую открыл для вечерок Петька, висел мохнатый куржак. Отопить ее — не один воз дров понадобится.

Петька ждал гостей и торопился отогреть комнату. Он собрал все дрова и наколол большую кучу. Для растопки исколол половицу. Водопелые поленья с подтопкой быстро взялись. Печка гудела, гремела, как оторванные листы железа на крыше. От нее жгло лицо. А у окон и дверей не пахло жилым: дышалось. Мартовские ветродуи-сквозняки выхватывали тепло. Лучше бы еще одну зиму прозимовать, чем прожить один март. Одолели ветры. Уж и правда март не одному быку рога завернет.