Евгений Дубровин - Глупая сказка

– Сам знаешь… На каких вы познакомились. Вот если бы тебя тетя Нина пригласила. Тогда что? А? Тогда тетя Нина была бы моей мамой. А? Только честно.

– Вообще-то, конечно, если бы мы не познакомились с Мамой, то твоей мамой был бы кто-нибудь другой.

– Эх, черт возьми!

– Что ты сказал?

– Я говорю, что тогда бы была тетя Нина.

– Разве тетя Нина тебе нравится большей нашей Мамы? – удивился я.

Рис засопел. Видно, ему не очень хотелось отвечать на этот прямой, не терпящий компромиссов вопрос.

– Ну так что же ты молчишь?

– Купаться хочется, – сказал Рис неискренним голосом.

– Не увиливай. Отвечай честно. Будь мужчиной.

Рис колебался. По его конопатой рожице я видел, что, с одной стороны, ему очень хотелось увильнуть, так как за правду вполне можно было схлопотать затрещину, а что еще хуже – дойдет до Мамы, тогда на целый год упреков хватит; с другой стороны, Рису хотелось быть настоящим мужчиной. Желание стать мужчиной победило.

– Тетя Нина… лучше… – пробормотал Рис.

Мы помолчали. Вообще-то по законам педагогики Рис должен был понести какое-нибудь наказание.

– Чем же тетя Нина лучше?.. – спросил я.

Рис понял, что пронесло.

– С тетей Ниной интересней, – сказал он, оживившись. – Она рассказывает разные истории… И вообще… мы как бы наравне… Только она немного больше знает (Рис остается Рисом). И она справедливая.

– За такой короткий срок нельзя узнать столь важную черту характера, как чувство справедливости, – произнес я. Фраза получилась нравоучительной.

– А я вот узнал.

– Каким же образом?

– Я сказал, что у нее уши торчат, как у кошки… А она даже не обиделась. Говорит, что правда у нее плохие уши. А я нарочно про уши сказал… Уши у нее в норме… Просто так, чтобы подразнить… Мама знаешь как бы рассердилась… Было бы дело!

– Какая же это справедливость? Ты ее оскорбил, а она ничего с тобой не сделала. По справедливости надо было влепить тебе как следует.

– А она вот не влепила.

– И это ты считаешь справедливым?

– Да.

– Странная логика.

– Ничего не странная. Нормальная.

Мы опять помолчали.

– И потом, – продолжал Рис, как бы оправдываясь, – Мама много кричит. И не поймешь, когда она заплачет, когда засмеется. Как маленькая девчонка. У нас в садике есть такие. Покажешь палец – когда засмеется, а когда рассердится и заплачет. Никогда заранее не угадаешь.

– Как тебе не стыдно говорить такое! Мама тебя очень любит.

– Тетя Нина тоже любит.

– Она знает тебя всего три часа.

– Тетя Нина уже несколько лет за мной следит. Правда, издали, когда мы гуляем по проспекту.

– Мало ли кто за тобой следит. Следить легко. А Мама тебя воспитывает.

– Воспитывает… – буркнул Рис. Он хотел еще что-то добавить, но передумал.

Мы снова замолчали. Камыши затихли, как всегда бывает незадолго до дождя. Неясное пятно солнца совсем затянуло белой пеленой, и оно не светило, лишь жгло.

Стало душно. Тяжелый белый зной давил на тело, растекался по груди, ногам, рукам и, казалось, капал на траву. Надо было бы искупаться, но зной сковывал все тело, не хотелось шевелиться.

– Пап, а пап, а ты мог бы пережениться?

– Нет.

– Почему?

– Хватит болтать чепуху.

– У нас в садике у некоторых родители пережениваются.

– Меня это не касается.

– У Вовки Барабаша мать была знаешь какая плохая… Драла его почти каждый день за уши. У него уши сделались длинными-предлинными и висели, он даже хлопать ими научился… Так Вовка упросил отца пережениться. Вторая мать очень добрая оказалась. Все ему покупает, что ни попросит. И справедливая. Даже очень! А красивая какая! Когда нас родители из садика забирают, то все на нее смотрят. Волосы большие-пребольшие, как телебашня, и красные-красные, как у индейца… Пап, а ты считаешь, тетя Нина красивее Мамы?

– Думаю, что нет.

– А я думаю, что да.

– Ну это твое личное дело.

– Конечно.

Рис повернулся на бок и стал смотреть в сторону речки, очевидно, в сторону тети Нины, чтобы подкрепить свои впечатления.

Я хлопнул сына пониже спины.

– Может, ты и отца себе другого найдешь?

– Вполне можно, – ответил Рис нагло. – Знаешь, есть какие хорошие отцы. Дети из них веревки вьют.

– Значит, я плохой?

Рис искоса глянул на меня.

– Только, чур, не драться.

– Конечно.

– Честно?

– Честно.

– За правду не бьют, – на всякий случай напомнил Рис.

– Это я знаю.

Рис помолчал. Я приготовился к самому худшему.

– Понимаешь… Ты какой-то… неподдающийся.

– То есть?

Рис дотянулся до лежащей рядом хворостины и стал ковырять ею землю перед собой, одновременно болтая ногами. Я боялся даже смотреть в его сторону, чтобы не вспугнуть взглядом, так как понимал, что наступила минута откровенности.

– Понимаешь, – между тем продолжал Рис, – мне все поддаются. И Бабушка, и Дедушка, и Мама… Мама, правда, думает, что не поддается, а на самом деле поддается. Только с ней надо по-другому, чем с Дедушкой и Бабушкой… По-хитрому… Я ведь страшно хитрый, Маму сначала разозлить надо, чтобы она как тигр сделалась… Чтобы накидывалась на меня, била… разными словами оскорбляла… А мне реветь надо изо всех сил… Хотя, конечно, дерется она не очень больно… После этого надо с ней не разговаривать, вроде бы ты здорово обиделся… Ну, а она через час-два и начнет подлизываться… Что хочешь с ней тогда делай… Мне и в садике все поддаются… Даже самые сильные. Что скажу, то и делают. Сам не знаю почему… Наверно, потому, что я всех хитрее. Я и воспитательниц обхитриваю. Чего-нибудь им такое заправлю, вроде бы я совсем маленький, а на самом деле, я совсем как взрослый… Все понимаю… Ты даже не знаешь, какие взрослые попадаются глупые. Особенно когда они хитрят с нами. Когда хитрят, так я их за сто километров вижу. Они нас, маленьких, за дурачков считают.

– Ну, расхвастался.

– Серьезно. Все дети взрослых обдуривают. Это я тебе по секрету говорю. Только не проболтайся.

– Будь спокоен.

Рис отбросил палку.

– Только ты мне не поддаешься, – сказал он грустно. – Тебя никогда не проведешь.

Я был польщен.

– Разгадываю твои планы?

– Ага. И вообще… Всегда против меня… Сказать честно?

– Скажи.

– Драться не кинешься?

– Мы же договорились.

– Я тебя ненавидел. Вот! Можешь драться.

Рис ковырнул опять землю. Я погладил его по еще чуть влажной лохматой голове.

– Молодец, что сказал правду. И сейчас ненавидишь?

– Сейчас нет… Ты какой-то не такой оказался… И вообще… Пап, я пойду купаться…

– Иди…

Стало еще душнее, но мне купаться не хотелось. Почему-то казалось, что вода ледяная. Я лежал на спине и слушал звуки, долетавшие со стороны лагеря: приглушенную музыку, неясные голоса, звон посуды – очевидно, там готовили обед.