Эльвира Барякина - Заговор молчания

— Пошли! — прошептала она, открыв дверь своим ключом. — Только тихо, а то соседку разбудим.

Первое, что они увидели, были развешанные по всему коридору сырые простыни и панталоны бабы Фисы.

«Чокнутая старуха! — чуть ли не простонала Марика. — Нашла время стирать!»

Пробравшись сквозь лабиринты влажного белья, они прошмыгнули в ее комнату. Марика включила настольную лампу, освещая свое царство: книжные полки, заваленный бумагами стол, побеги традесканции в стакане.

— Чаю хочешь? — спросила она. — Со зверобоем? Мне мама прислала из Горького.

Алекс кивнул, и Марика побежала ставить чайник. В кухне было все привычно: холодильник, бабы-Фисины кастрюли на плите… А совсем рядом, за стенкой, находился совершенно нездешний человек. Ее Алекс. И в это трудно было поверить.

Марика возвращалась назад, как вдруг дверь бабы-Фисиной комнаты слегка приоткрылась.

— Ну-ка, подь сюды! — поманил ее упитанный палец с рубиновым кольцом.

Марика вздрогнула:

— Что?

— В обуви проперся через весь коридор! — придушенным шепотом зачастила баба Фиса. — Кто полы будет мыть?

— Да вымою я, вымою!

Но соседка не собиралась так просто сдаваться.

— Ты слишком легко живешь, девонька! Думаешь, что тебе все можно, да? А ну как это шпион какой-нибудь, а?

— Баба Фиса…

— Ты хоть об этом подумала? Нет? А я подумала! Мне твоя тетка-покойница велела приглядывать за тобой.

У Марики в комнате сидел Алекс, а ей приходилось тратить время на переговоры с сумасшедшей старухой.

— Занимайтесь собой, а не мной! — грубо рявкнула она и захлопнула свою дверь перед ее носом. Сердце ее колотилось, руки тряслись от бессильной ярости.

— Что-то случилось? — спросил Алекс, прислушиваясь к стенаниям в коридоре: «Нахалка! Я к ней по-хорошему, а она! Я вот милицию сейчас вызову…»

Стараясь успокоиться, Марика обняла его.

— Не обращай внимания. Ей уже не то что милиция, ей «скорая помощь» не поможет.

И чтобы заглушить вопли соседки, она включила телевизор.

Нежность — это когда хочется тихонечко поцеловать мужчину в самый центр ладони. А потом просто уткнуться в нее лицом и вдыхать его особый, ни с чем не сравнимый запах.

С длинной гривой светлых волос. Небритый. Уставший. Ни черта не понимающий ни в Марике, ни в ее стране.

Он говорил с сильным акцентом. Он пил чай со зверобоем и удивлялся его вкусу — у него в Америке такого не бывало. Он думал, что русские произносят тосты под любой напиток: под вино, под чай, под компот.

— За тебя! — сказал он, поднимая свой бокал.

Он смеялся над Марикиными рассказами.

— В нашем дворе обитала компашка придурков, с которыми я воевала. Они меня всегда дразнили: «Марика, Марика, не подшита старенька». А в самого мерзкого и крикливого мальчишку я была влюблена.

— А что было потом?

— Потом я увидела, как он плачет из-за ушибленной коленки, и решила, что это недостойно мужчины. Пришлось влюбиться в Гущина из соседнего подъезда. Он никогда не плакал и всегда всех бил.

— Даже тебя?

— Нет, вместо меня он бил тех, кто жил на соседней улице.

Алекс слушал песню «АББА» и подпевал как раз в тех местах, где Марика никак не могла разобрать слов. Она мерзла (батареи до сих пор были едва теплые), и он предложил ей свой свитер, пропахший костром. А когда она отказалась, прижал ее к себе. Сначала осторожно, потом все крепче и крепче.

А в это самое время, задыхаясь от злобы и слез, баба Фиса писала донос в КГБ.

Марика так и не спала. «Вот усну неизящно, что тогда Алекс обо мне подумает?» — смеялась она про себя.

Ночь, а в комнате было светло. Может, из-за луны, может, из-за фонарей.

Побеги традесканции в стакане. Справа лампа. Черный хлеб на разделочной доске.

Прямо сейчас Марика жила с Алексом в одном городе. Она спала с ним, ела, разговаривала, дышала… А еще заплетала в косичку прядь его разметавшихся по подушке волос. И ей хотелось, чтобы так было всегда. Хотелось иметь право безбоязненно приводить его к себе в дом, раздевать, заниматься с ним любовью и полноправно удивляться красоте его спины и вен на руках.

Но этого «всегда» у них не могло быть. И впервые Марика начала подсчитывать дни до его отъезда.

Алекс проснулся первым. Комната была залита солнцем, по стене двигалась тень от заснеженной березы за окном. И все тело болело после вчерашнего. Вот что значит забросить регулярные тренировки!

Марика спала. Алекс смотрел на нее улыбаясь. Как же хотелось осторожно поднять край одеяла и дотронуться до смуглого, нежного и бесстыжего! Но ведь тогда разбудишь — а это непозволительное кощунство.

Русская девочка… Алекс вспомнил, как она вчера мучительно сомневалась: привести его к себе или нет. Есть запрет — нельзя! А она не понимала, почему нельзя, сопротивлялась и неосознанно боролась за свою свободу.

«Так Иаков боролся с Богом в ночи, — подумал Алекс. — Не зная, кто его враг и насколько велика разница между ними».

Храбрая девочка!

— Меню на завтрак: кофе, бутерброд и три с половиной поцелуя, — промурлыкала Марика, открывая один глаз.

— Интересно, как выглядит эта половина?

— А вот так! — Она накинула на Алекса одеяло и там, в нагретом за ночь «домике», поймала его губы.

— О нет! Это не половина! Это большой советский Царь-поцелуй!

— Так не говорят!

— Почему? Бывает же Царь-пушка и Царь-колокол.

— Ах так? Вот тебе тогда поцелуй «Статуя Свободы»! Вот тебе поцелуй «Белый дом»! Вот тебе поцелуй «Рональд Рейган»!

— Не хочу целоваться «Рейганом»!

— А кем хочешь? — совсем расшалилась Марика. — Брежневым? Он любил целоваться. Особенно с мужчинами. Чмок-чмок-чмок!

Растрепанная, в халате, застегнутом не на ту пуговицу, Марика выскочила на кухню. Ее буквально распирало от любви и веселья. Они пол-утра провозились с Алексом, борясь, дурачась и стараясь не шуметь.

— Зачем ты привела его в наш дом? — внезапно раздался жесткий вопрос. Света сидела за кухонным столом — в пальто, в берете. Скомканные перчатки валялись на полу у плиты.

Марика почувствовала себя так, будто ее подстрелили на лету. Она беспомощно оглянулась: в зеркале прихожей отражалось сгорающее от любопытства лицо бабы Фисы.

— Алекс — мой друг, — как можно спокойнее сказала Марика. Но голос выдал, что она боится и чувствует себя как нашкодившая кошка.

Света поднялась и закрыла дверь в кухню.

— Так это правда, что он иностранец?

Марика потерянно кивнула:

— Он американец.

Осуждения сестры она боялась больше всего на свете.

— Ты ведь знаешь, каких трудов мне стоило устроиться в наш НИИ? — тихо спросила Света.

— Знаю.

— Как ты думаешь, что будет, если мое начальство узнает, что ко мне в дом приходит американец? Мы занимаемся военной продукцией! Нас проверяют так, что тебе даже не снилось!