Эльвира Барякина - Заговор молчания

Что еще у нее было? С сестрой они были в странных отношениях полуссоры. Марика заявила, что, несмотря ни на что, она будет приводить Алекса к себе. Они запирались в ее комнате, включали телевизор и исчезали в своей маленькой личной вселенной.

Света несколько раз ругалась с Марикой, но своего так и не добилась.

— А если бы я запретила тебе общаться с Антоном? — огрызалась младшая сестра.

Такие заявления приводили Свету в полное недоумение.

— Ну ты сравнила! Антон же наш, русский!

— Тебя не учили в школе, что быть шовинисткой стыдно?

Света только за голову хваталась. Она и Марика все больше и больше отдалялись друг от друга. Уже не было ни ночных посиделок на кухне, ни задушевных разговоров, ни совместных походов по общим знакомым. Теперь Света даже не защищала сестру от нападок бабы Фисы. Они как бы существовали в двух параллельных мирах, которые едва соприкасались друг с другом: Марикин мир вращался вокруг Алекса, а Светин, как обычно, — вокруг солнца.

Еще у Марики была счастливая подруга Лена. Выяснилось, что балбес-Мишка даже не догадывался о том, что она беременна.

— Я реву, а он меня замуж зовет, представляешь? — замирая от восторга, рассказывала Лена. — Ох, я так его люблю! А ты любишь своего Алекса?

В ответ Марика только пожимала плечами. Она так и не научилась обсуждать свои чувства. Если это и была любовь, то какая-то странная. Она носила ее, как тяжелую золотую корону: в ней было неудобно, она натирала лоб, но в ней она чувствовала себя королевой.

— Я часто думаю о вас с Алексом, — говорила Лена. — Понятное дело, что вам гораздо труднее, чем нам с Мишей: нас-то все поздравляют, родители никак не нарадуются, что у нас все так замечательно сложилось… Но я все равно в вас верю! Вы как-нибудь справитесь.

— А Степанов что говорит? — выспрашивала Марика. — Он же вроде терпеть Алекса не может.

— Кто тебе сказал? Миша нормально к нему относится! Он просто очень осторожный и потому боится, что все может… ну, ты понимаешь…

Марика понимала.

«Я тоже боюсь своего будущего, — думала она. — А это бывает только в двух случаях: либо когда твое настоящее ужасно, либо когда оно восхитительно».

— Эй ты, оглашенная! Тебя к телефону! — прокричала ей баба Фиса.

Скинув корочки от мандарина в мусорное ведро, Марика выбралась в полутемную прихожую.

— Алло!

— Марика Андреевна? Лейтенант Воробейкин беспокоит.

Толчок в груди. Один. Другой. «Какой лейтенант? Откуда?»

— Слушаю вас.

— Нам нужна ваша помощь. Вы не могли бы подойти к нам?

— Куда «к вам»? — едва слышно произнесла Марика.

— На площадь Дзержинского.

КГБ! Вот и свершилось…

Марика чего-то говорила, с чем-то соглашалась, что-то записывала карандашом на полях телефонной книги. Ее вызывали на Лубянку. Побеседовать. Черт, черт, черт!!!

До сих пор государство не замечало преступления Марики: все ее проблемы сводились к конфликту со Светой и бабой Фисой. Но теперь огромная каменная гора зашевелилась.

Повесив трубку, Марика вернулась к себе. Села, уронив на колени трясущиеся руки. Однажды ей уже было так страшно: тогда, в посольстве, когда Алекс и Мэри Лу разыграли ее. Но сейчас речь шла отнюдь не о розыгрыше.

Кто-то настучал на них с Алексом. Кто? Соседи? Кто-то из института?

Капли воды скатывались с мокрых волос за шиворот.

Эх, товарищ лейтенант! Девушка только что вышла из ромашковой ванны, намазалась кремом… А вы ее на Лубянку приглашаете.

Дубовая дверь. «КГБ СССР. Прием граждан круглосуточно», — написано на черной с золотом табличке. Звонок не работал и под табличкой висело начертанное от руки объявление: «Стучите!»

Весьма красноречиво.

Марика вошла в здание Государственного комитета безопасности, как в недобрый языческий храм. В голове метались испуганные мысли: «Зачем меня вызвали? Чего они хотят?» Почему-то очень явственно представлялось, что сейчас ее швырнут к стене, скрутят руки за спиной, потащат на допрос… И она пропадет без вести в этих страшных коридорах. Не виновата ни в чем? А кого это волнует? И когда это кого-то волновало?

Как и полагалось, Марику встретили, выписали ей пропуск, повели куда-то.

Ее предки, волжские крестьяне, с таким же чувством шли на подворье к барину. Зачем позвали? Пороть? Или по какой другой надобности?

Марика боялась своего государства. Даже если то просто посмотрело в ее сторону.

Кабинет с портретом Дзержинского под потолком. Стол. Потертые стулья.

— Присаживайтесь, — велел ей сопровождающий. Он был настолько серьезен, будто и вправду отправлял какой-то религиозный обряд.

Через минуту в комнату вошел молодой человек.

— Марика Андреевна? Я лейтенант Воробейкин.

Она сдержанно пожала протянутую ей ладонь. У лейтенанта были большие сильные руки. На безымянном пальце — обручальное кольцо. Неужели у таких людей еще и жены бывают? Хотя почему нет? Ведь это для Марики лейтенант Воробейкин власть, а для жены, может быть, вполне домашний и уютный человек.

— Мы знаем, что вы честная девушка, — приступил он к делу. — И вы не откажетесь нам помочь.

Марика медленно наклонила голову. Так, взять себя в руки. Главное — не паниковать. Не сметь показывать, что ты боишься!

— Нас интересует некий иностранец, — вкрадчиво произнес Воробейкин. — Некий Александр Уилльямс. Вы ведь знакомы?

— Да, — стараясь глядеть ему прямо в глаза, отозвалась Марика.

Липкий страх потек расплавленным асфальтом. Что им надо от Алекса? Неужели он опять что-то натворил?

— Опишите мне его. Что это за человек?

— Он американец.

— Мы в курсе. Что еще?

— Н-не знаю…

Нужно было быть смелой, свободной и самоуверенной, но тело не слушалось Марику — ее всю трясло мелкой паскудной дрожью.

— Давайте я вам помогу, — откинувшись на стуле, произнес Воробейкин. — Чтобы, так сказать, направить вас в нужное русло.

— Давайте.

— Как вы считаете, мистер Уилльямс и вправду занимается филологией?

— Да.

— И вы ни разу не замечали за ним никаких странностей?

— Нет.

— Ни одной?

— Нет.

Все происходило так, как будто КГБ не имело никаких претензий к самой Марике. Несчастье нависло только над Алексом. А ее брали в союзники. Причем лейтенанту Воробейкину даже не приходило в голову, что она может отказаться от подобного союза. Простым смертным не позволялось противиться воле богов.

— Ну хорошо. Раз за ним не наблюдается никаких отклонений, может быть, вы опишете нам его привычки?

— У него нет привычек. Он не курит.

— Замечательно! — обрадовался лейтенант. — С кем он общается?

— Со мной.

— А еще с кем?

— Больше ни с кем.

— Странно, а у нас есть информация, что мистер Уилльямс — довольно общительный молодой человек. Поддерживает отношения со всеми живущими в общежитии американцами, дружит с русскими… Неужели вы больше никого не знаете из его приятелей?