Эльвира Барякина - Заговор молчания

Знакомый парень сказал ей, что Степанов празднует мальчишник в двести второй комнате.

Марика подошла к запертой двери. Судя по голосам, внутри сидел целый табун народу, но пускать ее внутрь никто не собирался. Окончательно разозлившись, Марика ударила ногой створку, хлипкий замок вылетел.

— У меня есть новость для всех поклонников музыки, — произнесла она, отыскав взглядом Мишу. — Присутствующий здесь меломан Степанов является стукачом. Я только что была на Лубянке и мне дали понять, что он регулярно доносит на меня и моих близких. Так что будьте поосторожней!

Когда Марика вышла, в комнате повисла напряженная тишина: только из телевизора доносились звуки бессмертных «Времен года».

— Миша, это правда? — тихо спросил Алекс.

Тот молчал, глядя прямо перед собой.

— Я… это… в общем, пойду, — первым поднялся Воронов.

Задвигались стулья, заскрипели половицы. Не сговариваясь, ребята поспешно потянулись к выходу.

Мгновенно протрезвевший Серега принялся отключать провода от своего видеомагнитофона. Потом смешался, бросил все.

— Ну что? Мне уже сухарики сушить, да? — чуть не плача, спросил он Степанова.

Миша сидел оглушенный, как после разрыва бомбы. В голове гудело, перед глазами плыли багровые круги. Вот и допрыгался…

— Пошли! — тронул его за локоть Алекс.

Они выбрались в коридор. Алекс сел на подоконник, взглянул на Мишу исподлобья:

— Зачем же ты так?

И тут Миша понес какую-то жалкую околесицу:

— Ты не понимаешь… Меня заставили! Сказали, что если я не буду писать эти рапорты, то они выкинут меня из института…

Алекс кивнул:

— Понятно. Распродажа друзей — не признак банкротства, а признак карьеры.

«Завтра об этом будет знать весь институт!» — в отчаянии подумал Миша.

— Алекс, — позвал он, — ты не поверишь, но я сделал это для Марики! Если бы я отказался, то они бы поставили на мое место кого-то другого! И он бы не стал выгораживать вас! Думаешь, я им все рассказывал? Ничего подобного! Они так и не знают, что ты ездил на дачу к Лене.

— Ты представляешь, что нам теперь грозит? — перебил его Алекс.

Он не слушал Мишу. Думал о своем и даже не пытался войти в его положение.

— Знаешь что? — произнес Алекс, поднявшись. — Никогда больше не заговаривай со мной. Живи своей жизнью и будь счастлив. Если сможешь.

— Ты сейчас бьешь лежачего! — вне себя крикнул Миша. — У меня не было выбора!

Алекс взглянул на него, как на мертвое животное.

— У нас всегда есть выбор: быть подлецом или нет.

За углом, на лестнице, его ждала Марика. Лицо ее было заплакано, губы искусаны до крови.

Алекс обнял ее:

— Что тебе сказали на Лубянке?

Всхлипывая, она передала ему весь разговор с лейтенантом Воробейкиным.

— Значит, я педофил, нарушитель режима пребывания и хулиган… — мрачно процедил Алекс. — Этот лейтенант угрожал тебе?

— Нет.

— Обещал какие-нибудь кары?

— Нет. — Марика подняла на него полные слез глаза. — Но мне так страшно за тебя! Не дай бог, они с тобой что-нибудь сделают!

Алекс прижал ее к своему плечу.

— Ничего. Все будет в порядке.

На самом деле ему было гораздо страшнее за саму Марику.

Анжелика и Роза помирились, когда им выпало вместе дежурить в кабинете биологии: учительница отругала их за плохо вымытые полы, так что общее несчастье их сблизило.

— Папаша и так целыми днями орет на меня, — поделилась своим горем Анжелика. — Говорит, что я дура бестолковая и что он не разрешит мне идти в девятый класс.

— Ну-у, это он врет! — авторитетно сказала Роза. — Меня мать тоже все время плиточным техникумом пугает. Думаешь, я боюсь?

— Да я тоже не боюсь! Просто противно, когда тебя совершенно не понимают.

Поначалу Анжелике даже нравилась роль страдалицы, претерпевающей муки за любовь, и она с удовольствием пугала родителей намеками на свои тайные отношения с Алексом.

Хотя какие у них могли быть отношения? Алекс вновь исчез из ее жизни, не оставив ни телефона, ни адреса. В первое время Анжелика до ночи сидела на лавочке перед подъездом и ждала, когда он примчится спасать ее из родительского плена. В конце концов, он видел и ее бабушку, и деспота-отца и должен был понять, каким гонениям подвергается Анжелика.

Но дни шли за днями, а Алекс так и не появился.

«Ведь он прекрасно знает, где я живу! — терзала она себя. — Почему он не приходит? Неужели струсил?»

Было похоже на то. Папу Анжелики боялся и уважал даже дворник Емельян Петрович, а уж он не боялся не только крыс из мусоропровода, но и участкового милиционера.

Еще больше масла в огонь подлила Роза.

— Все мужики — сволочи, — заявила она, выслушав печальную историю подруги. — В автобусе и то места никто не уступит. А ты ждешь от них каких-то благородных поступков!

— Так что же делать? — уныло спросила Анжелика.

— Мстить! Мы должны бороться за свои права! Мы создадим Всемирную ассоциацию женской мести и будем наказывать любого, кто надругается над нашей честью и достоинством. Начнем с твоего отца. Вторым достанется физруку — он мне вчера двойку поставил за то, что я не умею прыгать через козла. А потом мы отомстим и всем остальным!

Заговор зрел довольно долго и под конец вылился в совершенно гениальную идею. Отыскав в кладовке старую шапку-ушанку из черного кролика, мстительницы вырезали из нее кусочки шерсти и пришили под мышки папиного пальто.

На следующий день в квартире Капустиных раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте, Валентин Алексеевич. Из Комитета государственной безопасности беспокоят. Не могли бы вы зайти к нам?

«Неужели они прознали, что я наклеветал на американца?» — испугался Капустин.

Ох, Анжелика, Анжелика… Что же ты натворила!

По дороге на Лубянку Валентин Алексеевич все пытался просчитать, о чем его могут спрашивать.

«Если что — буду твердо стоять на своем, — решил он. — Да, этот Уилльямс приставал к моей дочери. Да, я ничего не выдумал. Его вышлют из страны, и все забудется».

Лейтенант Воробейкин принял Капустина в том же самом кабинете, что и Марику.

— Здравствуйте, здравствуйте… Очень приятно познакомиться!

— И мне очень приятно, — солгал Валентин Алексеевич, выдерживая на лице вежливую улыбку.

Воробейкин открыл тощенькую папочку, в которой лежал донос Капустина.

— Ну, рассказывайте, что приключилось с вашей дочерью.

— Я посчитал своим долгом доложить, что этот американец, Уилльямс, сначала устроил форменное безобразие в школе, а потом стал приставать к моему ребенку.

— И в чем это выражалось?

Задумавшись, в силу стародавней привычки Капустин закинул руки за голову.

— Выражалось… э-э… в приставании. Я так полагаю, что этот человек хотел дискредитировать именно меня. Все-таки я — более-менее известный журналист.