Хаим Граде - Синагога и улица

— Какая наглость! Иди домой! — хватает старик Серл за руку и кричит меднику: — Моя дочь не выйдет за тебя! Я тебе не доверяю. Нельзя доверять старому холостяку, который живет в городе.

Серл позволяет отцу тащить себя во двор, а Йехиэл-Михл идет за ними, нелепо расставляя ноги, растопырив руки и выпучив глаза. У него не хватает мужества сопротивляться, но сердце не позволяет ему отступить. Он тащится за ними и бормочет что-то, чего никто не может понять. Серл уже мечтает как можно быстрее оказаться дома. Однако с крыльца ей навстречу бросается мать в подвернувшихся плоских домашних тапочках и без платка на голове. Злата хватает Серл за свободную руку и тащит ее назад с криком:

— Что ты слушаешься этого старого сумасшедшего?! Разговаривай и гуляй с кем хочешь!

Серл умоляет обоих:

— Оставьте меня!

Но отец за одну руку тянет дочь домой, а мать за другую — назад, на улицу.

Из окон высовываются головы, выходят во двор соседи, образуя кружок. Женщины и мужчины взволнованно говорят, что слесарь — дикий человек и что его жена — сумасшедшая. Неужели их совсем не волнует, что они выставляют на смех свою дочь? Серл тоже невозможно понять. Она уже не такая маленькая девочка, а главная продавщица в лавке и все же позволяет тащить себя за руку, как ребенка.

На пороге своей квартиры стоял аскет реб Йоэл и смотрел на происходящее большими глазами. Мойшеле Мунвас снова вышел на улицу и подошел к крыльцу слесаревой Итки. Он указал рукой на медника и скривился с отвращением:

— Не парень, а осел! Если бы я даже знал, что гибну, я бы не позволил так унижать мою невесту.

Итка ничего не ответила. Ее грудь вздымалась, а глаза гневно блестели, когда она смотрела на родителей и сестру. Наконец Серл вырвалась и вбежала в дом. Итка вошла вслед за ней. Слесарь с женой вошли в дом последними, как старые черные птицы с растопыренными крыльями, летящие вслед за своими птенцами в гнездо. Сразу же после этого соседи услыхали из квартиры слесаря крики, плач, ругань.

Потом реб Хизкия сидел в синагоге за своим стендером и молча раскачивался над священной книгой. Он сутулился еще больше обычного и тяжело сопел, издавая сдержанные стоны. Аскет реб Йоэл видел страдания слесаря, но они его не волновали. Он возбужденно крутился по синагоге, открывал и закрывал книги, останавливался около бимы и тер лоб, как будто не веря, что виденное им действительно произошло наяву. Соседи, собиравшиеся на предвечернюю молитву, избегали проходить мимо уголка реб Хизкии. У них не хватало смелости его поучать, но в то же время они не хотели быть с ним дружелюбными. Когда евреи уже готовились начать молитву, аскет не выдержал и подошел к слесарю.

— Послушайте, реб Хизкия! Если Рут можно было пойти к Боазу на гумно посреди ночи, то вашей дочери позволительно разговаривать с еврейским молодым человеком посреди бела дня на Еврейской улице. Ваша набожность воистину граничит с преступлением! И помните, что я вам говорил: когда детям не разрешают то, что не запрещено, они начинают делать и запрещенное. Помните это! — указал реб Йоэл пальцем на бледное, омертвелое лицо реб Хизкии.

И, чтобы не сказать что-нибудь еще похуже, сразу же пошел в свой угол и принялся бормотать:

— Блаженны сидящие в доме твоем… [98] Первые слова предвечерней молитвы.

Реб Шефтл Миклишанский, хозяин большого скобяного магазина, где кассиршей работала слесарева Итка, был известен своим богобоязненным поведением и скромностью. Когда он входил в синагогу, то уже издалека кланялся в сторону орн-койдеша. Выходя, он целовал завесь на орн-койдеше и отступал, пятясь задом, как перед императором. Его место в синагоге находилось сразу же позади места кантора. Однако, если в синагогу приходил гость-раввин или просто уважаемый еврей, реб Шефтл освобождал свое место у восточной стены и уступал его почетному гостю. Хотя он был главным синагогальным старостой, от него невозможно было добиться, чтобы в субботу утром он стоял у бимы и распределял вызовы к Торе. Он стоял в своем уголке, смотрел в Пятикнижие, и его совсем не интересовали долгие споры, которые вели между собой второй староста, чтец Торы и синагогальный служка по поводу того, кому оказать честь почетными третьим [99] Первым к Торе автоматически вызывается коген, а вторым — левит. и шестым вызовами к Торе, а также мафтиром. Однако, когда священнослужители, стоявшие на биме, не могли решить, кому дать наименее престижный, предпоследний, вызов к Торе, реб Шефтл взмахивал издалека рукой в знак того, что сам пойдет предпоследним.

В субботу, когда читают «Нравоучение» [100] «Нравоучение» («Тохаха»; др.-евр. ) — название одного из фрагментов недельного раздела Торы «Бехукотай» (Ваикра, 26). и в синагоге не находится еврея, который хотел бы быть вызванным к чтению, реб Шефтл велит, чтобы вызвали его. Чтец проговаривает слова тихим голосом, и реб Шефтл прислушивается, склонившийся, надломленный, как будто знает наверняка, что Моисей в своих проклятиях подразумевал его и только его. Когда знаток Торы, отличающийся особо острым умом, выступает в Синагоге Гаона в связи с завершением изучения одного из талмудических трактатов или когда виленский городской проповедник выступает со сложным комментарием в Городской синагоге в Великую субботу [101] Великая суббота — «шабос га-годл» («шабат га-гадоль»; др.-евр. ), наименование субботы накануне праздника Пейсах. , а изучающие Тору перебивают его, чтобы задать вопрос, реб Шефтл не вмешивается и не перебивает выступающего ни единым словом, хотя все знают, что он большой знаток. В субботы и праздники, когда кантор ждет его и не начинает повторять молитву «Шмоне эсре», пока ее не закончит реб Шефтл, реб Шефтл дает знак, чтобы его не ждали. Поэтому обыватели считают его праведным и скромным евреем, хотя они не согласны с ним, что все старинное целиком хорошо, а все современное целиком плохо. Согласен с ним на все сто процентов только слесарь реб Хизкия, который не знает, как отблагодарить реб Шефтла за то, что тот взял его Итку на работу в свой скобяной магазин.

Однако реб Йоэл, не уважающий поведения слесаря реб Хизкии, точно так же не уважает и консерватизма реб Шефтла Миклишанского. Через пару дней после праздника Швуэс реб Йоэл увидел, что этот якобы скромный синагогальный староста на самом деле необычайный гордец.

В синагогу перед вечерней молитвой вбежал какой-то обеспокоенный еврейчик, скорбящий по кому-то из близких и потому трижды в день вынужденный оставлять свою лавку и мчаться читать поминальную молитву. За столом, стоящим позади орн-койдеша, реб Йоэл изучал с миньяном евреев книгу «Эйн Яаков». Скорбящий присел на минутку послушать еврейское слово. Увидав, что он очень торопится вернуться к своим делам, дающим ему скудный заработок, аскет на этот раз разобрал на одну главу меньше, чем обычно. После того как святые книги были закрыты, лавочник быстро прочитал «Кадиш де-рабанан» [102] «Раввинский кадиш» ( арам. ) — расширенный вариант кадиша, который читается после изучения священных текстов. и направился к месту кантора, чтобы вести вечернюю молитву. Тогда перед ним возник разгневанный реб Шефтл Миклишанский.