Хьелль Аскильдсен - Все хорошо, пока хорошо (сборник)

- Извини, что я так психанула.

Никакого ответа.

- Просто меня очень обидело, что ты ничего не сказал.

- В этом доме мне больше не для чего говорить.

- Турбьерн.

- И сказать мне нечего.

- Конечно, есть.

- Я живу там один всю неделю только для того... а теперь ты вдруг собралась на работу... тебе денег мало?

- Ты один? Это я торчу целыми днями одна и скоро свихнусь, ты этого хочешь?

- А как же Унни?

- Унни?

- Да, Унни. Она должна перебиваться сухомяткой только потому...

- Только почему? И с чего ты взял, что ее я заброшу... уж не говоря о том, что Унни сама советует мне пойти на эту работу, да и вообще, зачем ты приплетаешь сюда Унни, ведь ты же имеешь в виду совсем другое?

- Да ради Бога, делай как знаешь. Я здесь больше не живу.

Она не отвечает: хорошего ей сказать нечего, а для остального злости не хватает, больше всего ей хочется, чтобы улеглось ожесточение в душе, чтобы они примирились. Но Турбьерн говорит:

- Ты думаешь, я ради себя завербовался на стройку?

Она не отвечает. Сердце бешено колотится, лучше выждать.

- Я сделал это, чтобы вам с Унни было хорошо.

Она не сдерживается:

- Возможно. Хотя я была против - ты помнишь?

- Ты не понимала положения дел.

- Чего такого я не понимала? С чего бы я не могла разобраться в ситуации? Разве не я сказала, что коли денег не хватает, я тоже пойду работать, и разве не ты ответил тогда вопросом: не хочу ли я тебя унизить? Этого я никак не хотела.

- А теперь бы не отказалась?

Ингрид берет паузу, сердце стучит в ушах, потом говорит:

- Тебя унижаю не я.

Он вскакивает, стоит, смотрит на нее, глаза злющие. Буравит ее взглядом, но ничего не говорит. Потом дергается в сторону телевизора, выключает его и широким шагом выходит из комнаты. Что ж теперь, думает Ингрид. Потом она слышит, как хлопает дверь пристройки, встает, подходит к окну и успевает увидеть, как он уходит по дороге.

Домой он возвращается ночью, пьяный в дым. Ингрид просыпается, ей кажется, будто в дом ломится огромный зверь. Посомневавшись, она встает, надевает халат, спускается в гостиную, оттуда на кухню. Он сидит за столом, уронив на него голову, так что лица ей не видно.

- Тебе бы лучше лечь, - говорит она негромко.

Он издает звук, будто силится ответить, но не может. Она обхватывает его, чтобы помочь подняться, говорит:

- Турбьерн, идем.

Он поднимает голову - та половина лица, что ближе к ней, залита кровью.

- Господи! Что ты с собой сделал?

Он кривит рот в ухмылке и передразнивает ее:

- Что ты с собой сделала?

- Турбьерн!

- Иди и ложись.

Она берет полотенце, смачивает его теплой водой и хочет стереть кровь. Он отталкивает ее:

- Иди ложись!

Она понимает, что это не порез, на взгляд кажется, будто он пропахал щекой по бетонной стене.

Она оставляет полотенце на столе и уходит. Потом лежит, ждет, но он не идет, и она незаметно для себя погружается в сон. Под утро он приползает, но так тихо, что она понимает, что не должна просыпаться.

* * *

- Что это было с отцом ночью? - спрашивает Унни.

- Хватил лишку и поцарапал лицо. Мы тебя разбудили?

- Он подрался?

- Больше похоже, что упал.

- Он как приедет, сразу завихривается.

- Это я могу понять.

- Потому что тут твоя вина, ты это хочешь сказать?

- Отец сейчас не в себе, ты же видишь.

- Из-за тебя? Да?

- Унни!

- Почему ты не хочешь поговорить со мной?

- Что ты имеешь в виду?

- То, что меня это тоже касается. Ты по своей глупости считаешь, что я ничего не понимаю. А на самом деле - это ты ничего не понимаешь! Блин!

- Не смей так выражаться!

- Хочу и буду! Почему мне нельзя разговаривать дома так, как я привыкла?! Или здесь вообще нельзя выражаться ясно? И почему ты не можешь объяснить, что у вас? Я бы хоть могла решить, как себя вести. Или мне и решать не положено, я ж соплячка!

- Что ты такое несешь?

- Ты прекрасно знаешь! Ты думаешь, я дура? Ты не хочешь вмешивать меня во все это, но хоть отдаешь себе отчет, каково мне? Или ты меня нарочно мучаешь?

- Замолчи!

- Нет, не замолчу, потому что мне надоело быть пай-девочкой, которой не положено рта раскрывать. Это такой же мой дом, как и твой. Мне тоже есть что сказать, а если нельзя - то и до свидания, я лучше свалю отсюда, а ты сиди тут со своими тайнами. Господи, мама, я же вижу, что между вами происходит, а ты вроде бы, чтобы оградить меня, говоришь: то, что ты видишь, - неправда. Мам, у тебя что, совсем головы нет? Я считала тебя умнее.

- Ты не можешь понять...

- Вот оно что, я не могу понять! Где мне, в моем-то сопливом возрасте! Тогда я тебе кое-что скажу: отец для тебя значит больше, чем я. Нет проблем, все понятно, но почему ты не можешь сказать это вслух? Чтобы я тоже могла что-то выбрать, а не...

- Это неправда. Это вообще нельзя сравнивать.

- Еще как можно. Но теперь тебе придется раз в жизни меня выслушать, потому что я не так глупа, чтобы не понимать, что говорю. Отец не хочет, чтобы ты выходила на работу, это при том, что его нет всю неделю, а тебе хочется работать. В отличие от него, я живу здесь постоянно, но я хочу, чтобы ты пошла работать, поскольку вижу, как тебе это важно. Отец думает только о себе, и ты это прекрасно знаешь, но тоже думаешь исключительно о нем. Отец не принимает тебя в расчет, но ты все равно подлаживаешься под него, а я - всего только дочка, эка важность, не хватало еще напрягаться говорить со мной. Знаешь, что я тебе скажу? Ты относишься ко мне так же, как отец относится к тебе.

Ингрид не отвечает. Унни встает, с грохотом отодвигает стул:

- Черт бы побрал всех этих родителей!

Потом она уходит, не забыв со всей силы хлопнуть дверью.

* * *

Турбьерн греется на солнце перед домом и смотрит на поля, которые он сдал в аренду. Ингрид стоит у окна в гостиной и смотрит на его спину. По дороге ковыляет Сиверт, он был в городе, ходил в церковь. Через пару часов Турбьерну возвращаться на стройку. Бедняга, думает, наверно, и какого черта я приезжал домой? - с внезапной жалостью понимает Ингрид. Крупный, здоровый верзила, а поди ж ты, какой слабак. Отпустить его, так ей совесть не позволяет, поэтому Ингрид решительно направляется к двери, распахивает ее и замирает. Ну почему вечно я, вдруг обижается она, почему никогда не он? Но потом она все-таки наводит на себя дисциплину и спускается во двор. Молча встает с ним рядом. Ни о чем в такой ситуации не поболтаешь, а все слова вдруг кажутся ей непомерно значительными. Она отступает на несколько шагов, но недалеко, чтобы услышать, если он заговорит. Он долго молчит, потом разворачивается и уходит домой. Она семенит следом.

- Зачем ты так? - говорит она.

Он не отвечает.

- Ты хочешь, чтобы я отказалась от этого места?

Он не отвечает.

- Здорово свалить из дому, правда?

Тогда он поворачивается и смотрит на нее - ей делается страшно. Она останавливается, не идет за ним. Он поднимается по лестнице и скрывается за дверью.