Игорь Оськин - Блажен, кто смолоду был молод
- Название:Блажен, кто смолоду был молод
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Игорь Оськин - Блажен, кто смолоду был молод краткое содержание
Приступая к жизнеописанию русского человека в советскую эпоху, автор старался избежать идеологических пристрастий.
Дело в том, что автор с удивлением отмечает склонность историков и писателей к идеологическим предпочтениям (ангажированности). Так, после революции 1917 года они рисовали тяжелую, безрадостную жизнь русского человека в «деспотическом, жандармском» государстве, а после революции 1991 года – очень плохую жизнь в «тоталитарном, репрессивном» государстве. Память русских о своем прошлом совершала очень крутые повороты, грубо говоря, примерно так:
Рюриковичи – это плохо, Романовы – хорошо,
Романовы – это плохо, Ленин-Сталин – хорошо,
Ленин-Сталин – это плохо, Романовы – хорошо.
В этом потоке случаются завихрения:
Сталин – это плохо, Ленин – хорошо,
Ленин – это плохо, Сталин – хорошо.
Многие, не вдаваясь в историю, считают, что Брежнев – это хорошо.
Запутаться можно.
Наш советский русский вовлекался во все эти варианты, естественно, кроме первого, исчезнувшего до его появления на свет.
Автор дает историю его жизненного пути – только факты, только правду,
Блажен, кто смолоду был молод - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Описание судей в романе «Мать»:
«…ввалившаяся в рот верхняя губа…»
— Зубов нет, ввалившаяся губа, — поясняет она.
«…дряблая, красная шея, огромный живот, который он прикрывает поддевкой…»
— Ну вот, вы подумайте, это же эксплуататор, эксплуататор – дряблая шея, огромный живот, — она показывает обеими руками на свой живот.
Все, конечно, хохочут, у нее самой живот не маленький.
— Они отрицали всё старое, — рассказывает о футуристах, — и даже слова решили придумывать новые. Звуки. Вот они и говорили: Дррррр! Вррррр!
Взмахнула в воздухе рукой и заколыхалась в смехе: Хе, хе, хе…
Класс стонет от смеха.
— И вот, значит, публика собралась на футуристов, ждет полчаса, час, начинает волноваться, требует, чтобы, следовательно, начинали. И вот тогда на сцену выходят раскрашенные футуристы: Маяковский в желтой кофте, Бурлюк со звездой на лбу… Садятся за стол, пьют чай, публика удивляется, что же это такое…
Фатя наклоняется к ученикам, вытягивает вперед руку с указательным пальцем вверх:
— Вы понимаете, пьют чай, а?
Она выпрямляется и колыхается.
— Ну, наконец, Бурлюк выступает и излагает свои взгляды на искусство. Ну, тут публика вынимает все, что у нее есть, и бросает в них, хе, хе, хе! Назавтра в газетах: скандал. Им только это и надо. Публика к ним валом валит, как же, скандал.
Теперь уже смеются надо всем: и над футуристами, и над Фатей.
У нее легко и бездумно рождаются афоризмы.
Двое разболтались между собой, Фатя листает книгу, потом спокойно заявляет:
— Разве вы не видите, как у меня негодование против вас горит.
Как-то класс расшумелся, пока она рылась в тетрадках; не поднимая головы:
— Сядьте, то есть замолчите!
Шпрингу, который опоздал и оправдывается:
— Я пришла, вы пришли, идите вон!
Позднякову, плохо отвечавшему:
— Сядьте на место и говорите чушь!
— Никакого ничего, — кричала она, когда все подряд плохо отвечали.
На ее многократное объяснение «воинствующего гуманизма» ответили своим афоризмом: «Просто гуманизм – если любишь папу и маму, а если еще и бабушку, то это уже воинствующий!»
Обидчивый Колесов запоминал все нанесенные ему Фатей обиды.
На ответе по «Обломову» она спросила, какого цвета были у Захара панталоны и сюртук. Он озлобился и заупрямился. Она подытожила:
— Вот не знала, что ты такой ленивый да безалаберный.
Поставила единицу и обещала не спрашивать всю четверть.
Поставила двойку за биографию Горького: всё рассказал, но не привел дословно цитат. Поставила тройку за четверть. Хотел нагрубить после уроков, но не дождался, плюнул и ушел.
Фатя ведет еще и логику. Недавно поставила ему пять, а на другой день двойку: она пришла в класс без журнала, вызвала вне очереди. Результат ясен.
Он начал приспосабливаться: сочинение по «Делу Артамоновых» писал просто и ясно, использовал записанные мысли Фати. Она похвалила:
— Вот Колесов написал хорошее сочинение, чуть не на пять. Очень приятно.
Но поставила четыре.
Периодически она поднимается со своего места и, поглаживая и поправляя что-то на животе – ее характерный жест – начинает ругать класс за лень, ругать серьезно и в то же время удивленно улыбаясь и широко открыв глаза.
Иногда на него вдруг находило:
— Какого черта и сколько еще времени я буду сидеть здесь, слушать глупую болтовню глупой старухи – о, черт!
Однажды случилось страшное: Фатя обнаружила в журнале две большие кляксы против фамилий Терентьева и Герасименко, там, где стояли их двойки.
Она начала тихо:
— Какое отвращение вызвали у меня эти поступки, — обращаясь к подозреваемым, кто это сделал?
— У меня стояла одна двойка, а не две, — сказал Герасименко.
Немного поспорили. Терентьев изобразил невинного младенца:
— Я ничего не делал.
Фатя заходила между партами, повысила голос на Терентьева:
— Вы нахал, мало того, вы наглый нахал, да, наглый нахал.
Гускин с места вставил недовольным голосом:
— Может быть, это кто-нибудь нечаянно сделал.
Началась душераздирающая сцена: Фатинья вспылила и кричала таким голосом, какого класс от нее раньше не слышал.
— Нечаянно! — орала она Гускину, — я вот вам по физиономии дам и скажу, что нечаянно!
Эти слова с вариациями она кричала минут пять.
В это время Зиновий шептал Гускину:
— Она тебе даст, ты отвернешься, я надбавлю, ты и не заметишь.
— Сегодня же собрать комсомольское собрание! — кричала Фатинья, сидя за столом и стуча по нему кулаками, — и обсудить! Комсомольцы!
Затем она закрыла лицо руками, на лице и за ушами выступили красные пятна. Так все долго сидели тихо. Наконец она обратилась к старосте слабеньким, даже умоляющим голосом:
— Пойдите, принесите мне холодной воды, пожалуйста.
Староста, «академик», побежал, вдогонку полетели советы:
— В столовой бери, да скорей, скорей.
Посидели еще, она сказала тем же слабеньким голосом Терентьеву и Герасименко:
— Останьтесь со мною после уроков, мы поговорим. Вы мне дадите слово, что это не повторится до окончания школы. Иначе я не смогу с вами работать. Ведь об этом только сказать директору или завроно, вас сразу же отчислят. Как ту девушку за поставленную ею четверку за три дня до экзаменов.
Появилась вода, она выпила.
— Употребим хоть остальное время на пользу. Ну, хорошо, на сей раз оставим это дело в классе, не передадим его дальнейшему обсуждению и голосованию.
Герасименко встал, бормотал что-то о том, что он дает комсомольское слово, что комсомольское-то слово ведь не нарушить и т. п. О Терентьеве позабыли, на том дело и кончилось.
Следующий спектакль был по поводу годовых сочинений. О, как она кричала! Оказывается, она страшно рассердилась на сочинения с «трескучими фразами». Разбросав сочинения по столу, она нашла то, что искала и, потрясая сочинением Фишмана в воздухе, стала кричать:
— Вы посмотрите, как он начинает: «Горький – основоположник пролетарской литературы», — она прочитал это, пародируя высокий, торжественный тон, растянуто и важно.
Так же она читала дальше.
— Вы подумайте, а, нет, вы только подумайте. Ну к чему все это? Ведь явно списано… списано… списано, — говорила она с чувством твердой уверенности, — и ведь ничего конкретного, ничего не знает, чего-то написал там, в эмпиреях витает.
Она показала рукой в воздухе, где это и как это – в эмпиреях.
— Ведь это же безмозглый дурак, безмозглый дурак, чтобы взять и написать этакое, чтобы наскрипеть там чего-то.
Показала пальцами щепотку, повела в воздухе, объясняя, как это – наскрипеть.
В тех же тонах она прочитала еще одно сочинение.
— Вот, мальчики, до чего доведете, вот взяла бы, откусила бы этому голову и выбросила бы в кусты… откусила бы и выбросила.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: