Софроний - АЗ ЕСМЬ

Молитва к такому Богу любви и смирения исходит из глубины нашего существа. Когда сердце исполнено любви к Богу, мы живо чувствуем близость Его — хотя и осознаем: мы — всего лишь «прах земной» (ср. Быт. 3, 19). В видимом образе естества нашего Бессмертный Бог живописал подобие Своего невидимого Существа, в силу чего мы способны познавать вечность. Через молитву входим мы в Божественную жизнь. Он Сам молится в нас, приобщая нас к Своей безначальной жизни.

Созданы мы Богом «по образу Его» для жизни «по подобию Ему». И Он обращается с нами, как с существами свободными, которые Он положил перед Собою не как Свой Акт, а как некий «факт». Отношения между Богом и человеком — основаны на началах свободы: в наших заключительных самоопределениях пред Богом — мы самовластные персоны. Когда в свободе нашей мы склоняемся к греху, тогда мы разрываем с Ним союз любви и удаляемся от Него. Возможность отрицательного самоопределения нашего по отношению к Отцу Небесному составляет трагический аспект свободы. Но сие роковое самовластие все же является необходимым условием для тварной персоны при восхождении для восприятия Божественной жизни.

Для нас есть два диаметрально противоположных пути: или отвергнуть Бога, что составляет сущность греха, или стать сынами Его. Подобие природы нашей Богу естественно порождает в нас жажду стремиться к Божественному совершенству. Оно, сие совершенство, не в нас самих, а во Отце. Следование Ему во всем никак не имеет характера подчинения диктату внешней для нас власти: это есть влечение любви нашей к Нему; мы непрестанно томимся по Его совершенству. «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5, 48).

«Отче наш, Иже еси на небесех, да святится Имя Твое...» Ты дал духу моему обонять благоухание Святыни Твоея, и ныне душа моя жаждет быть святою в Тебе.

«Да приидет Царствие Твое...» Молю Тебя, да Твоя царственная жизнь преисполнит меня, нищего и убогого, и да будет моей жизнью во веки веков.

«Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...» моего тварного существа... да включусь и я, смертный, в великий поток Света сего, как он есть в Тебе Самом от начала.

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь...» и прежде всего, и после всего «истинный хлеб, сходящий с небес и дающий жизнь миру» (Ин. 6, 32–33).

«И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...» Молю Тебя, ниспосли на меня, растленного, благодать Духа Святого, дарующего силу простить всем и все так, чтобы не оставалось во мне препятствия воспринять прощение от Тебя безмерности моих грехов.

«И не введи нас во искушение...» Ты, Сердцеведец, знаешь мое развращение и склонность ко греху... молю Тебя: пошли Ангела Твоего с огненным мечом, чтобы преградил путь к падениям (ср. Чис. 22, 23 и далее).

«Но избави нас от лукавого...» Отче Святый, Вседержителю Благий, свободи меня от власти врага нашего и Твоего противника... самому мне бороться с ним невмочь.

Первое движение нашей молитвы — прошение о нас самих. Когда же Дух Святой умножит наше познание, молитва принимает космические измерения, и мы, призывая Отца нашего, под словом «наш» — мыслим все человечество и на всех людей испрашиваем благодать с таким же сердцем, как и для нас самих:

«Да святится Имя Твое» среди всех народов: «Да приидет Царствие Твое» в души всех людей, так чтобы Свет исходящей от Тебя жизни — стал жизнью всего мира нашего; «Да будет воля Твоя», единственно святая, соединяющая всех в любви Твоей на Земле, обитаемой нами, подобно тому как она царит среди святых на небесах. «Избави нас от лукавого» «человекоубийцы» (Ин. 8, 44), повсюду сеющего злое семя вражды и смерти (ср. Мф 13, 27–28). По христианскому пониманию — зло, как и добро, наличествуют только там, где есть персональная форма бытия. Вне этого рода жизни — нет зла, но лишь детерминированные естественные процессы.

В связи с проблемой зла вообще и, главное, в мире людском стоит вопрос об участии Бога в исторических судьбах народов. Весьма многие отвергли веру в Бога, потому что им кажется, что если бы Бог существовал, то не мог бы иметь места такой дикий разгул зла, такое множество неоправданных страданий, такое отсутствие порядка и смысла во всем. Они забывают или вовсе не знают, что Создатель бережет человеческую свободу, как основной принцип в творении богообразных существ. Вмешательство всякий раз, когда воля людей увлекает их на пути злодеяний, было бы равносильно лишить их возможности самоопределения; приводило бы к сведению всего к космическим безличным законам. Бог, конечно, спасает и отдельных страдальцев, и целые народы, если сами они направляют свои стопы по Его путям.

Господь сказал: «Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10, 34) и «разделение» (Лк. 12, 51). На своем опыте мы убеждаемся, что Господь бросил нас на великое сражение веры с неверием, и наша брань ведется в условиях исключительно неравных: руки и ноги наши связаны, и мы не смеем никого поражать ни огнем, ни железом. Оружие наше — «меч духовный, который есть Слово Божие» (Еф. 6, 17) и любовь. Это — воистину святая война, избранная и нами. Битва наша — с общим для всех людей врагом — смертью. Борясь за наше личное воскресение, мы вместе боремся и за всеобщее восстание всех от века живших на Земле людей.

Господь оправдал и освятил восходящую линию Своих по плоти предков. Так, каждый из нас, если последует заповедям Христа, слезами покаяния может восстановить омраченный в нас образ Божий и тем оправдать себя в своем личном бытии и содействовать оправданию предшествовавших нам поколений. Все мы носим в себе греховное наследие наших отцов, дедов и прадедов, и наше исцеление положительно отражается и на них; в силу единства естества нашего существует как бы общая порука: не спасается человек один (ср. Рим. 5, 12; 1 Кор. 15, 21–22).

С этой идеей я встретился на Святой Горе среди монахов. Монах посвящает всю свою жизнь, всего себя Богу. Если мы жаждем, чтобы Бог был с нами всецело, то и мы должны предаваться Ему всем своим существом, а не отчасти. Монах, отказываясь от брака, от продолжения в веках рода людского в плане физическом, делает это с тем, чтобы возможно было ему свободно, вне житейских забот о семье, идти на всякий риск и подвиг ради сохранения заповедей Божиих. Если монах не достигает стоящей пред ним цели: жить в духе евангельских повелений о любви, то тем самым он показывает, что не вполне оправдал свое звание. Не содействуя относительному увековечению человеческого рода через деторождение, прервав на себе эту линию, не содействует он в должной мере и бессмертию через воскресение. Выпадая из плана исторического, отказываясь от активного действия социального, чтобы не сказать политического, он не переносит человеческое бытие в мета-историю. Не одержав победы в духовной битве над миром, он не помогает людям достигнуть область бессмертного Духа. Впрочем, если монах и не осуществляет в полноте христианского совершенства, а лишь отчасти, то и тогда его молитвы все же благотворны для мира всего мира.