Григорий Дьяченко - Духовный мир

8. Благочестивых людей Промысел Божий не оставляет без взыскания за их прегрешения. Так, Давид за каждый свой тяжкий грех терпел от Бога посещение (2 Цар. 12,14,24,13), между тем как многие из его современников и за многие свои грехи оставались ненаказанными; богобоязненный царь Иосаф за одно неуместное дружество с порочным Ахаавом подпал гневу Божию (2 Парал., XIX, 2-3).

Что же, ужели Бог менее милостив к праведникам чем к грешникам? Нет! Но те, которые глубоко веруют в Промысел Божий и, как строгие христиане, привыкли к лишениям в жизни, те более способны вынести наказание, чем маловерующие и изнеженные; последние скорее, чем они, пришли бы от наказания к малодушию. Наказаниями того или другого рода благочестивые люди, как золото в огне, очищаются для царства небесного.

В сороковых годах в гор. Староконстантинове (Волынской губ.), как всегда, стояла часть войска. Неизвестно по какой причине, солдаты были помещены невдалеке от порохового погреба. Была ли это неосмотрительность, была ли это необходимость – теперь не разбирать. В среде расположения части воинов была кухня, простая печь, устроенная по-походному, в земле. Печь была очень близка к пороховому погребу. Как случилось – неизвестно, но искра из печи попала в погреб; конечно, все, у кого было присутствие духа, бросились к погребу, чтобы потушить страшную беду. Кто не знает самоотвержения нашего солдата? Кто не знает его решимости пожертвовать своею жизнью, лишь бы выполнить долг службы? И в этот раз солдаты сделали многое, но не все: не отвратили страшного бедствия. Видно, нужно оно было жителям. Город запылал. Широкою рекою потекло пламя по городу. Дом за домом, улица за улицей становились добычею лютого пламени. Было горячее лето. Постройки были сухи, как солома. Не было спасения домам, тем более имуществу. Все гибло: хижины, дома и даже палаты. Был один каменный дом крытый железом; он был в стороне от огненной реки. Хозяин дома, гордый пан, не дрожал пред бедой, спокойно сидел на балконе, насмешливо оглядывал несчастных погорельцев и надменно говорил: «крыли бы, дурни, крыши железом и были бы спокойны, вот я…». Но не окончилась речь вельможного пана – замерла на устах. Страшный треск крыши прервал слова гордеца. С ужасным грохотом свертывались жестяные листы крыши, с грозным воем и свистом слетали они на землю и, то падая, то крутясь, то взлетая вверх то, опускаясь на соседние постройки, летали по воздуху. Ничего не спас гордый пан из своего огромного имущества. А тут же, не особенно далеко от дома гордого пана, в самом центре бурно лившегося пламени, стояла бедная, почти пригнувшаяся к земле, еврейская хатка. Ее владетельница была бедная – бедная еврейка. Когда рушились дома, крытые черепицею и даже железом, тогда можно ли было подумать еврейке, что ее крытая соломой хатка спасется от разъяренного беспощадного огня! Кто знает что перечувствовала в несколько страшных мгновений бедная женщина! Может быть, она переходила от отчаяния к безумию; а, может быть, что она в несколько мгновений поняла то, что не всегда понимают и великие мудрецы. Еврейка бросилась бежать от своего дома к церкви, которая была отперта. Вбежав в храм, еврейка упала на помост и горячо молилась о спасении своего дома. Как некогда услышал Господь мольбу хананеянки, так теперь не оставил Он горячей мольбы бедной еврейки: ее домишко остался цел и невредим, тогда как все окрестные дома сгорели почти до основания. Говорили, что еврейка не скрывала ни пред своими единоверцами, ни тем более пред христианами, что дом ее спасен заступлением невидимой ей Силы. Не меняют старые люди своего исповедания, и еврейка осталась иудеянкой. Но она не походила на тех прокаженных, которые оказались неблагодарными. У еврейки до самой смерти было живо чувство благодарности, и она всякий год до самой своей смерти, вносила в церковь несколько копеек.

Если всещедрый Господь не оставляет без внимания молитв людей, неуверовавших в Сына Божия, то оставит ли Он нас детей Своих, когда мы горячо вознесем к Нему свои молитвы сердцем и устами? (Воскр. чт, 1883 г., № 52).

После победы над турецкими войсками под Хотином запорожские казаки, по своему обыкновению вторглись в турецкие земли для грабежа. Разграбивши много сел и городов турецких и наполнив богатою добычей свой корабль, запорожцы пустились по морю в обратный путь и уже приближались к Запорожью. Но в это время поднялся страшный противный ветер, и огромные морские волны с такою силою ударяли о корабль, что в нем скоро образовалась течь, и он быстро стал наполняться водою и тонуть. Видя неминуемую свою погибель, грабители запорожцы обратились со слезами и воплем великим к Богу, да избавит их молитвами пречистой Богородицы Печерской и св. архистратига Михаила от угрожающей им опасности, дав при этом обет послужить некоторое время в обители Матери Божией. И вот когда они молились, совершилось великое чудо: из нижней части корабля внезапно явился пред ними златовидный юноша на блестящем коне и, став посреди погибающих запорожцев, сказал им: «не бойтесь, мужи, но прилежно молите Бога, и Он избавит вас от смерти, на то Он и послал меня», и вдруг стал невидим. Между тем ветер утих море успокоилось, а корабль, который был уже до половины наполнен водою, оказался теперь совершенно сухим, как будто бы в нем никогда не было воды. Бывшие свидетелями такого чуда, запорожцы от всего сердца прославили Бога, избавившего их от ужасной смерти, и благополучно возвратились на родину, где и поспешили выполнить данный ими обет послужить в обители Божией Матери, в великой киевской лавре (Заимств. из собственноручных записок митроп. Петра Могилы, напечатанных в VII т. «Арх. юго-западной России», см. «Воскр. чт.», 1887 г.).

Один ремесленник (по занятию портной), работал в той комнате, в которой, в колыбели, спал его ребенок. Вдруг, среди веселости, без всякого видимого повода, им овладел какой-то непонятный страх, словно от спазмы сжалось его сердце, и какое-то смутное чувство говорило ему, что жизни спящего в колыбели его ребенка, угрожает какая-то опасность. Мало этого, он совершенно отчетливо услыхал внутри себя голос, кратко и определенно говоривший ему: «встань скорее и возьми ребенка из колыбели!»

Ремесленник не послушался сейчас же этого неизвестного голоса. Он старался даже успокоить себя разными соображениями. Ребенок спал по-прежнему крепко в своей постельке; ничто его не беспокоило в комнате; на улице также все было тихо. Откуда же может грозить опасность его жизни? «Должно быть, это просто воображение создало такое беспокойство душевное; нужно его прогнать», – порешил портной и, взявши опять иголку для работы, постарался даже затянуть песню. Действительно, ему удалось успокоиться на несколько мгновений; но потом вдруг по-прежнему, объял его страх, на этот раз гораздо сильнее прежнего, и опять он услыхал внутренний голос, более определенный и почти угрожающий: «встань скорее и возьми ребенка из колыбели!»