Алексей Бакулин - Письма в Небеса

Все мы знаем, что сотник Лонгин пронзил копьём мёртвое тело Спасителя, "и тотчас истекла кровь и вода» . Но не все мы отдаём себе отчёт в том, что вообще прикосновение к телу Христову есть совершенно особенное действие, не каждому доступное. Известно, например, что праведный Иосиф Обручник вообще не дерзал прикасаться к Младенцу, считая себя недостойным того. Можно по пальцам перечесть удостоенных, и все они особо упомянуты в Писании: во-первых, конечно, Матерь Его; потом, Иоанн Креститель, «коснувшийся верху Царя-Христа», как говорится в каноне; кровоточивая, коснувшаяся только Его риз; блудница, отиравшая Его ноги своими волосами; апостол Иоанн, лежавший у Него на груди… Кажется, это всё (мы не говорим о тех, к кому Он Сам, Своею волей прикасался — вытаскивая Петра из пучины или помазывая глаза слепорождённому, — это иное). Есть ещё злодеи: раб, ударивший Его по лицу; солдаты в претории, бившие Его; неназванные те, кто прибивал Его ко кресту, — это были преступные касания, и все они также учтены в Писании… И вот удар копьём Лонгина-сотника: не просто прикасание, но рассекание святой Плоти! Не ведая, что творит, движимый лишь добрым желанием прекратить муки Страдальца (а Лонгин не был уверен, умер Иисус или ещё жив), великий сотник положил начало церковной проскомидии, когда священник в алтаре копием (как у Лонгина!) вырезает из Агнца частицы — во здравие или во упокоение душ православных… И как ныне молитва на проскомидии исцеляет болящих и утешает грешных, так и удар сотника исцелил его — кровь и вода из раны Спасителя упали на больные его глаза, и он выздоровел.

Предание говорит о том, что именно отряд Лонгина стоял в карауле перед Гробом Господним, что сотник сподобился увидеть исцелёнными глазами то, чего никто на Земле не видел, — Воскресение Господа, что лишь он да двое его воинов отказались от иудейской взятки и не стали лжесвидетельствовать, — напротив, пошли по землям империи проповедовать Христа Воскресшего. Далее, как пишет первый автор жития Лонгина св.Исихий Иерусалимский, «иудейские старейшины убедили Пилата убить Лонгина и его сподвижников. Посланный отряд прибыл в родное селение Лонгина; бывший сотник сам вышел навстречу воинам и привёл их в свой дом. За трапезой воины рассказали о цели своего прибытия, не зная, что хозяин дома — тот человек, которого они ищут. Тогда Лонгин и его сподвижники назвали себя и просили изумлённых воинов, не смущаясь, исполнить свой долг. Воины хотели отпустить святых и даже советовали им бежать, но подвижники отказались это сделать. Святые мученики были обезглавлены, а отсечённые головы отправлены к Пилату. Пилат приказал бросить головы мучеников на мусорную свалку. Спустя некоторое время одна слепая женщина пришла в Иерусалим, чтобы поклониться святыням. Во сне ей явился святой Лонгин и сказал, чтобы она нашла его голову и погребла её. Слепую проводили к свалке. Коснувшись головы мученика, женщина прозрела. Она благоговейно отнесла честную главу в Каппадокию и там погребла…»

«Истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры. Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» . (Мф. 8, 10-12)

Желающий говорить о евангельских притчах рискует захлебнуться и утонуть в этом море, погибнуть навсегда. Ещё Владимир Солоухин заметил: как, мол, ни старайся пересказать историю блудного сына, всегда твой пересказ выходит вдвое длиннее самой притчи. Итак, если даже «изложение своими словами» вызывает такие затруднения, что же говорить о попытках толкования?

Но мы не хотим, не берёмся ничего толковать, мы просто укажем на одну особенность евангельского повествования.

Особенность эта состоит вот в чём: каждая притча Господня — даже самая маленькая — представляет собой законченный, развёрнутый рассказ, новеллу, которая удовлетворит требованиям самого строгого литературного критика. Вот пример: «Подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идёт и продает всё, что имеет, и покупает поле то» . (Мф. 13, 44) Вот смотрите: на поле спрятано сокровище, — это завязка, и уже достаточно интригующая. Сюжет развивается далее: человек узнал об этом сокровище (вот начало интриги), человек радуется своей находке (вот психологическая разработка темы). Что же далее? Как поступит герой? Мы не знаем, мы ждём ответа. Оказывается, он продаёт своё имущество, чтобы купить поле то, — и не просто продаёт, а «продаёт всё, что имеет» (вот драматический накал: герой всё поставил на карту, но удастся ли его замысел?) Замысел удался: поле куплено, сокровище обретено, мы радуемся вместе с героем, и тут получаем возможность отвлечься от сюжета и взглянуть на рассказ целиком, — а взглянув, понимаем, что история-то не так проста, как кажется, в ней, несомненно, имеется скрытый смысл… Мы возвращаемся к началу: «Подобно Царство Небесное сокровищу…» — и вот он — смысл притчи: познавший радость общения с Богом отдаст всё земное, лишь бы продлить это общение в вечность. (И кстати, как жалко, как сухо-декларативно, как риторически-плоско звучит это наше резюме в сравнении с краткими, ёмкими, благоухающими, как цветы, словами притчи!)

Итак, перед нами рассказ композиционно безукоризненный, эмоционально богатый, благородно-лаконичный да к тому же содержащий глубокий и жизненно важный смысл. Многие ли признанные шедевры мировой литературы могут похвастаться таким набором достоинств? Что уж говорить о притчах более развёрнутых: вспомните историю неразумных дев, историю злых виноградарей, историю «впадшего в разбойники»… А эти чудеса из чудес: история блудного сына и история о мытаре и фарисее!

Притча о блудном сыне в нескольких строках содержит: во-первых, историю соблазна и падения; во-вторых, историю бедствий души, попавшей в рабство; в-третьих, историю покаяния и примирения с Богом; в-четвёртых, историю отпадения от Бога, обиды на Него, первого шага к войне с Ним (разговор старшего брата с отцом). Всё эти необъятные темы (каждой можно было бы посвятить двухтомный роман) легко уместились на одной странице не слишком убористого текста, и раскрыты они не сухо, не скомканно, но живо, ярко, с глубоким чувством и тонкой наблюдательностью.

Притчи Господни всегда полны живых наблюдений, происходящее в них всегда узнаваемо, близко и понятно, в них нет фантастики, нет никаких говорящих животных (не то, что в притчах других религий), нет обитателей потустороннего мира. Это реализм — в самом строгом и благородном его понимании.