Иван Машуков - Трудный переход

Побила их артель и по урожаю.

И теперь они словно по праву должны были уступить первое место в поле колхозникам и не соваться вперёд.

Любопытно, что все эти изменения произошли в течение одного лишь года. Они являлись не только внешними, эти перемены, — были мужики, стали колхозники, — но успели уже отозваться и на людях и в ту или другую сторону повлиять на них.

Тридцатого апреля вечером Кузьма Пряхин достал из сундука дедовы сапоги. Это были превосходные сапоги — на каблуках, с узкими щегольскими носками, с жёлтым поднарядом из замши, которая прямо ласкала руку, если провести по ней потихоньку ладонью. А голенища можно всё собрать в кулак — до того они мягкие. Вот такие это были сапоги. Дед купил их ещё "в России", когда "вышла воля" и он, освободившись от помещика, задумал жениться. Было это, кажется, перед второй Балканской войной. Дед потом пришёл в Сибирь и очень гордился тем, что уберёг сапоги. Надевал он их за всю свою жизнь три раза — на своей свадьбе, в тот день, когда в Крутихе поставили часовню и приезжал исправник, и когда женился единственный сын его, отец Кузьмы.

Отец просил у деда сапоги на свадьбу, но тот не дал.

— Сам заведи, да тогда и форси. Вы, нынешние, хорошую-то вещь не берегете. Вам только дай.

Напутствие беречь дедовы сапоги Кузьма перенял и от своего отца. Да ему об этом даже и напоминать не надо было — он сам человек бережливый, чтобы не сказать больше. Но по сравнению с дедом своим Кузьма всё-таки был мот и транжира. Тот подбирал на улице всякую верёвочку и любой ржавый гвоздь и тащил в дом.

Кузьма достал из сундука сапоги, не обращая внимания на жену, которая с удивлением смотрела, как он полез рукою в прохладнее голенище сапога, расправил его, вытащил чистую тряпицу, обтёр голенище и сапог, даже подул зачем-то и опять прошёлся тряпицей. Кончив с одним сапогом, принялся за другой. Потом поставил их рядом у кровати. "Неуж надевать собрался?" — подумала женщина, но спрашивать не стала, а только покачала головой. Кузьма, не в пример деду, надевал сапоги раз пять или даже шесть. И все эти разы женщина отлично помнила. Что же такое, думала она, случилось, что муж её вытащил из сундука сапоги? Правда, завтра праздник — Первое мая, но ведь праздники бывают каждый год. И если надевать сапоги в любой праздник, то, пожалуй, от них скоро ничего и не останется. Они хотя и блестящие после чистки и на них любо поглядеть, но, по совести сказать, сырости уже боятся.

Женщина не знала, что и подумать.

Кузьма не выписался из колхоза, как некоторые, хотя и метался, переходя от одного решения к другому, пока окончательно не утвердился, что теперь уж всё равно назад возврата нет. "Чёрт её бей! — сказал он себе. — Ладно и в колхозе может быть, только чтобы все путём работали…"

Путём — крутихинское слово, означает: хорошо, правильно. О том, чтобы именно так пошли в колхозе дела, Кузьма думал больше всего.

В день Первого мая он нарядился и с утра прошёл по улице — в отличных дедовых сапогах, в синих штанах, привезённых с германской войны, и в чёрной гимнастёрке, подпоясанной широким солдатским ремнём; этот ремень Кузьма тоже берёг в память о военной службе. Он был выбрит, смотрел на всех с важностью. В школе по случаю праздника занятий не было. Там вечером собрались мужики и бабы. Сновали вездесущие ребятишки. Григорий Сапожков целый час говорил о Первом мае. Кузьма сидел в переднем ряду. Сзади, за партами и на партах, перешёптывались девки, бабы, там была и жена Кузьмы. Григорий говорил, что скоро придут на поля машины — тракторы.

— Может, нынче же мы увидим их своими глазами, — сказал Григорий.

"Вот хорошо бы поглядеть, — легко думалось Кузьме. — Сроду не видел".

Пряхин смотрел на Григория. А тот был одет тоже по-праздничному — в сапогах и гимнастёрке, подтянутый, строгий. На председательском месте сидел Тимофей Селезнёв. Ни Гаранина, ни Лариона Веретенникова не было видно. Кузьма оглядел всё собрание, но рабочего и председателя колхоза так и не нашёл. "Где же они?" — подумал он. Но и эта мысль прошла и ушла, не оставив следа.

После собрания Кузьма отправился к соседу — Перфилу Шестакову. Раньше Кузьма не был любителем ходить по гостям, а сейчас пошёл к соседу один, без жены. Он даже немного выпил у Перфила.

В это время на улице деревни появился Ларион Веретенников. Но в каком он был виде! Руки и лицо его были перепачканы не то в мазуте, не то в керосине. Только и оставалось на лице его заметным — это белёсые брови. Он упрямо сдвигал их, и они шевелились. Ларион шёл быстрой и какой-то спотыкающейся походкой. Видно, что он сильно устал. На улице его окружили молодые мужики и парни. Тут был и Мишка, сын Терехи Парфёнова. Парень держал в руках гармонь. Перед этим он, идя по улице, наигрывал, а из пёстрой ватаги, валившей вместе с ним, неслись песни. Впереди шли девки. Иногда они начинали высокими голосами запевку, а парни подхватывали, вплетая в известные слова песни какое-нибудь солёное словцо.

Девки смеялись. Каждая нарядом, бойкостью, голосом старалась привлечь к себе внимание.

Но Мишка видел только одну — Глашку Перфила Шестакова. Она была в ярком голубом платье с оборками — по последней крутихинской моде. Задорный курносый нос Глашки поворачивался иногда в сторону Мишки, глаза смотрели вызывающе. Но Глашка была такой только на людях, и Мишка это отлично знал. Наедине с ним она становилась тихой, покорной. Тихо смеялась каким-то грудным, очень приятным смехом или, положив на Мишкину голову горячую ладонь, спрашивала — когда же они поженятся?

— Ты, поди, всё о своей кочкинской думаешь, — с лёгким упрёком, чтобы сильно не обидеть парня, говорила Глаша.

— Ну что ты! — отвечал Мишка, посильнее обнимая её и прижимаясь лицом к её щеке.

Действительно, выдумал тоже отец — женить его на девке, которую он и в глаза не видел. Уж эти старики всегда чего-нибудь сообразят! Мать поначалу выговаривала Мишке, что он идёт против воли отца — постоянно бывает вместе с Глашей. Приедет отец, будет недоволен. Ну и что? Пускай приезжает! Не захочет он жениться на кочкинской девке — и никто его не заставит. "Не старое время", — думает Мишка. Всю подноготную этого дела он уже знает. Отцу приглянулась не девка, а копи богатого мужика. Будущий тесть уступит своей будущей родне за недорогую цену пару томских копей, чтобы сбыть свою рябоватую дочку и приобрести зятя. Копи-то, конечно, хороши, по если бы впридачу к ним была Глаша, а не какая-то там кикимора…

Теперь он, стоя с парнями и девками посреди улицы, разинув рот, слушал, что говорил Ларион. Да и не один только Мишка забыл в эту минуту обо всём на свете. То, что говорил председатель колхоза, жадно выслушивалось всеми. Оказывается, Ларион и Гаранин ведут в Крутиху трактор! Ещё накануне праздника о тракторе шла молва в деревне, по как-то неопределённо. Большинство сомневалось: разве дойдёт до Крутихи этакая диковина? Да есть ли она взаправду, не сказки ли всё это? Никодим Алексеев внушительно говорил мужикам: