Иван Машуков - Трудный переход

Филат всё рассказал Иннокентию Плужникову.

— Ладно, — сказал он. — Нынче ночью я сам погляжу, что там есть. А ты, смотри, не застрель меня.

— Ну что ты! — Филат довольно засмеялся.

На следующую же ночь Иннокентий пришёл на огород, быстро сбросал землю и залез в яму. "Мешки… — ощупывал Плужников вокруг себя и под ногами, — пшеница… Значит, вон куда Платон Волков прятал свой хлеб! А мы-то думали, что у Егорши Веретенникова. Замок сломали у мужика. Но кто же около ямы-то ходит?

Значит, кто-то знает, что тут хлеб лежит. Надо этого человека во что бы то ни стало подкараулить".

В тот же день Иннокентий разговаривал с Григорием.

— Надо открыть яму и хлеб перетаскать в колхозный амбар, — сказал Григорий.

— Подождём, Григорий Романыч, — стал уговаривать его Плужников. — Тут какая-то махинация. Кто-то к этой яме ходит. Мы грешили, будто Егор Веретенников Волкову помогал. Ан, видно, кто-то другой. Надо это выявить!

Григорий согласился, — ему вовсе не нравилось, что его родственник ходит в подкулачниках.

А Никулу Третьякова снова стали одолевать сомнения. Что делать дальше? Начать в одну из ночей перетаскивать хлеб к себе домой? Но сколько он может унести? Мешки тяжёлые, одному мешок ни за что не поднять. "Надо вдвоём с бабой, — думал Никула. — По полмешка таскать будем". Никула выждал несколько дней, всё было спокойно. Однако он никак не мог собраться с духом пойти к яме. Ему даже сниться стала эта пшеница — будто он сидит в своей избе на мешках! А утром, проснувшись, он думал: нет, всей пшеницы ему не забрать, очень уж много её — сто пудов! Двадцать мешков — разве все их незаметно перетаскаешь? Надо бы с кем-то вдвоём…

Находясь в сильном расстройстве, Никула на четвёртый день после того, как побывал в яме, сказал о ней Никодиму Алексееву. Но тут же и пожалел об этом. Никодим сначала удивился, потом задумался, лицо его стало жёстким, как у Селивёрста Карманова, и он зло усмехнулся.

— Всё равно эту яму они найдут, — сказал Никодим; под словом "они" Никодим подразумевал колхозников. — Станут весной огороды копать и откроют. Надо этот хлеб испортить, керосином залить. Ты и зальёшь, — решил тут же Никодим. — Вот тебе деньги — тридцать рублей. Сделаешь — ещё дам. Да смотри, — предупредил Никодим, — не попадись. Попадёшься — пеняй на себя!

Не обрадовался Никула такому поручению, но и отказаться от него он не посмел. Давно уж он был связан с Никодимом одной верёвочкой. Сначала Селиверст Никулой распоряжался. Тот был человек страшный, он мог и убить… А теперь вот Никодим имеет над Никулой какую-то власть.

— Иди! — повелительно сказал ему Алексеев.

Никула, выйдя от Никодима, стал прикидывать, как всё будет делать. Он притащил от Алексеева большую жестяную банку керосина, обернул её рогожей. Облить керосином хлеб — Никула это мог сделать, по его снова охватил страх. Однако в кармане у него были полученные от Никодима тридцать рублей — деньги не малые… Ещё немного подумав, Никула пришёл к убеждению, что всё получается хорошо: ему дали тридцать рублен, а кроме того, он не всю пшеницу обольёт, три-четыре мешка себе оставит…

С этой минуты Никула начал действовать. Труднее всего оказалось уговорить жену пойти ночью на чужой огород, к чужой яме. Женщина пугалась, принималась ругаться, плакать. Никула на неё прикрикнул.

И вот настала ночь.

Никула шёл на огород Платона Волкова со стороны речки Крутихи. В руках он тащил обёрнутую рогожей банку с керосином.

Открыть знакомую яму было делом нескольких минут. Никула спустился в неё и знаками подозвал жену. В руках у женщины были пустые мешки. Она кинула ему один мешок. Никула из полного мешка в яме стал пересыпать хлеб. Пересыпав, поднял наверх. Так он поставил наверху шесть полумешков.

В этот момент послышались голоса, затем топот ног. Кто-то бежал через огород. Жена вскрикнула и кинулась прочь от ямы. Никула заметался. Он задел ногой банку с керосином, она опрокинулась на мешки. После этого Никула пулей вылетел из ямы. Но далеко он не ушёл. Иннокентий Плужников догнал его и свалил ударом кулака по шее.

Васька прибежал с улицы в слезах.

— Ты чего, сынок? — участливо спросила его Аннушка. — Кто тебя обидел?

Васька не отвечал, размазывая слёзы кулаками по лицу и мотая упрямо вихрастой головой.

— Да что случилось-то? — не отставала Аннушка; горе сына её чем-то тронуло.

У Васьки глаза сделались злыми — сквозь слёзы две голубых стекляшки.

— А чего они дразнятся! — выкрикнул он.

— Кто дразнится? — спросила Аннушка.

— Кто! Кто! Ребятишки же! Вот непонятливая!

— Васька! Как это ты с матерью-то разговариваешь! — упрекнула сына Аннушка.

— Дразнятся ещё… — жалобно сказал Васька, уронил голову на руки и заплакал ещё пуще. Аннушка едва его успокоила.

— Ребятишки говорят, что от нас тятька убежал Правда, мамка? — спрашивал Васька, всхлипывая.

— Врут они, сынок, — вздохнув, сказала Аннушка.

До самого вечера Васька не вышел на улицу, где играли ребятишки. Аннушка узнала, что сын её подрался с Пашкой — парнишкой Перфила Шестакова.

— Тот уж большой, дурак, — негодующе сказала она. — Чего он с маленькими-то связывается?

— А я его палкой, — сказал Васька. — Как дал ему!

"До чего дошло, ребятишки и то между собою враждуют". Аннушка была огорчена.

Все люди как люди, а её вот сына гонят с улицы! И чего это Егор запропастился? Шум и возбуждение, поднятые появлением в деревне трактора, подействовали и на неё. Видя, как вокруг большой, грозно рычащей машины суетятся Григорий, Гаранин, а вместе с ними Ларион Веретенников, Ефим Полозков и Кузьма Пряхин, Аннушка подумала, что и её Егор мог бы быть здесь. Неужели уж он хуже Кузьмы Пряхина?

"Пахать и сеять надо! Нечего нюни-то распускать!" — прикрикнула она на себя.

Васька поедет с нею на пашню. А куда девать Зойку? Мала ещё, чтобы жить на поле в балагане. Можно бы отвести дочь к Елене — та сидела со своим маленьким дома. "Нет, не стану навязываться, ещё подумает, что без неё мне не обойтись". Аннушка решила поговорить с Агафьей. "У нас с нею одно горе, и мужья наши вместе бедуют где-то в тайге". Вечером она отправилась к Парфёновым.

Агафья её встретила хмуро. Аннушке пришлось опять выслушать всё то же — неудовольствие Агафьи на сына, сетования, что "черти куда-то загнали мужиков, а когда они приедут — неизвестно".

— Сколько раз говорила Мишке: "Надо наварить лемех, отнеси его в кузню". Так нет же: завтра да завтра! Вот и довёл теперь: добрые люди уж на пашню поедут, а он только собирается..

— Тётка Агафья, — перебила Аннушка. — Я хотела у вас Зойку оставить, пока съезжу на пахоту.

— Оставляй уж, — помолчав, сказала Агафья, но была явно недовольна.