Иван Машуков - Трудный переход

— Что у вас в районе произошло? — строго спросил Северцев. — Расскажите, только кратко.

— С моей точки зрения… — начал Трухин.

— Да, именно с вашей точки зрения, — кивнул головой Северцев. — Продолжайте.

— …в районе была и осуждённая партией гигантомания, и погоня за процентами коллективизации, и административный нажим. Всё это можно рассматривать как ошибки заблуждающихся людей. Но это не было заблуждением.

— Вы так думаете? — пристально, пытливо взглянув на него, спросил Северцев.

— Да, — твёрдо ответил Трухин.

— А почему вы обезоружили работника райкома? — вдруг спросил Северцев.

— Я, наверно, погорячился, — сказал Трухин. "Смирновка! — пронеслось у него в голове. — Пускай я буду за неё наказан!"

— Какое же право вы имели обезоруживать? Вы что там, осуществляли исполнительную власть? — продолжал строго спрашивать Северцев.

— Нет.

— Так в чём же дело?

— Я просто погорячился, — промолвил Трухин. "Спартизанил!" — хотел он сказать, но сдержался.

— "Просто"! — воскликнул Северцев. — Просто ничего не бывает. Расскажите, как было дело. Так сказать, передайте обстановку всего происшествия, — насмешливо добавил он.

Трухин рассказал.

— А что, Трухин, — проговорил Северцев, когда рассказ был закончен, — если бы вот теперь всё сначала повторилось, что бы вы сделали? Да, да, именно теперь. — Секретарь крайкома выжидающе смотрел на него.

Горячая волна прихлынула к сердцу Трухина. Чтобы Стукалов снова размахивал револьвером перед крестьянами!

— Я бы и теперь всё равно его обезоружил, товарищ секретарь крайкома, — упрямо нагнув голову, ответил Трухин. — Полагаю, что психопатам нельзя давать револьверы..

— Так, — побарабанив пальцами по столу, сказал Северцев. — Всё ясно, Трухин. Ну что же… Можете идти. Подробнее поговорим после конференции. Вы в городе? Оставьте у помощника адрес, вас вызовут.

На этом беседа была закончена.

У Сафьянниковых, где Трухин, по своему обыкновению, остановился, свояченица, Екатерина Фёдоровна, спрашивала его о здоровье сестры, ребятишек. Трухни отвечал машинально. Екатерину Фёдоровну в особенности интересовало, как там, в тайге, в леспромхозе, живёт её приёмная дочь Вера Морозова.

— Ты видел её? — спрашивала она.

Трухин, когда был в леспромхозе, видел Веру Морозову, но ни о чём её не расспрашивал. Он ведь не думал ехать в Хабаровск. Ему тогда казалось, что он приехал в леспромхоз и застрянет здесь надолго. Но вышло иначе.

Екатерина Фёдоровна уже заметила состояние, в котором он находился. "Что с ним?" — думала она. А Трухин, посидев немного у Сафьянниковых и выпив стакан чаю, пошёл бродить по городу. Ему надо было собраться с мыслями.

Неужели он до сих пор поступал неправильно? Впервые эта мысль со всей беспощадностью возникла в его мозгу. "Может быть, я ошибся в чём-то коренном, главном, что мне пока неизвестно, но известно другим, и больше всех секретарю крайкома?" — спрашивал себя Трухин.

Он бродил дотемна по хабаровским улицам, наконец вышел к площади Свободы. Приподнятая над близлежащими улицами, как широкий, ровно срезанный по вершине холм, площадь эта была примечательна тем, что здесь всегда собирались митинги и демонстрации. Была тут и братская могила партизан. А недавно установили памятник Владимиру Ильичу Ленину. Трухин хорошо помнит день, когда на этой вот площади он стоял в войсках на холодном, дующем с Амура ноябрьском ветру. Были тогда и парад, и демонстрация, но особые: армия, только что освободившая край от японцев и белогвардейцев, проголосовала своим оружием за то, чтобы отныне раз и навсегда была на всём русском Дальнем Востоке советская власть..

Движимый ли этими воспоминаниями или желая подольше остаться в одиночестве, Трухин с улицы поднялся по широким ступенькам на высоту холма и огляделся. Площадь была пустынна. Вечерело. Трухии подошёл к скромной ограде братской могилы. Минут пять он постоял над ней. Среди других здесь похоронен Иван Морозов — отец Веры Морозовой… Трухин снял шапку. И то самое чувство торжественной грусти, которое сопутствует нашей памяти об ушедших героях, с могучей силой захватило Трухина. Он поднёс шапку к глазам… И уже хотел домой идти, но вспомнил, что ещё не видел памятника вблизи.

Сложенный из полированного чёрного гранита, был он пятиметровой высоты, но эта высота умерялась хорошо найденными пропорциями. Фигура Ленина с рукой, поднятой в ораторском жесте… "А вон там доска, и на ней надпись", — заметил Трухин. Он подошёл ближе. На доске, впаянной в гранит постамента, стояло:

"Десять-двадцать лет правильных соотношений с крестьянством и обеспечена победа в всемирном масштабе (даже при затяжке пролетарских революций, кои растут), иначе двадцать-сорок лет мучений белогвардейского террора".

И подпись, характерная ленинская подпись.

Трухин прочитал надпись и повторил её про себя. Его всегда удивляла, восхищала, радовала мощная динамическая сила ленинской фразы. Сейчас он повторил эту ещё раз, не особенно вдумываясь в смысл. Но вдруг в его мозгу, в самом глубоком его сознании, словно темнота разорвалась и брызнул яркий, ослепительный свет. Радость открытия охватила его.

— "Десять — двадцать лет правильных соотношений с крестьянством", — прошептал он. "Какое это гениальное предупреждение тем живым и действующим силам созданной им партии, которые сейчас ведут вперёд его дело! "Правильных соотношений с крестьянством"… "Правильных".. А мы что делали? Куда бы это могло нас привести?"

Трухину услужливо пришёл на память пример из учебника политграмоты: Вандея… "Нет, что там эти старые примеры, здесь всё грандиознее и касается непосредственно нас! Касается будущего нашей революции, быть нам или не быть. Вот пропасть, перед которой мы во-время остановились. Это была опасность смертельная. Сталин политически выразил её для нашего времени: опасность разрыва союза рабочего класса с крестьянством". "Иначе двадцать — сорок лет мучений белогвардейского террора", — вновь прочитал он на доске. Перед мысленным взором Трухина прошли события недавние. Провокация на КВЖД; общее тревожное состояние… Граница рядом. Выходящие на Уссури белогвардейцы, Смирновка… Да, Смирновка. "Так как же Смирновка?" — задал он вопрос и в этот же миг увидел себя словно со стороны. Увидел, как был на хлебозаготовках в Кедровке, какую борьбу выдерживал в райкоме, и снова — как обезоруживал Стукалова. "А я ведь правильно ответил секретарю крайкома. В гражданскую войну я бы при сходных обстоятельствах Стукалова расстрелял"… В эту минуту он всё заново пережил — от первых столкновений с Марченко до сегодняшнего разговора с Северцевым. И все события, бывшие до этого у него в голове в каком-то хаотическом, беспорядочном нагромождении, обрели теперь ясность, строгую закономерность и взаимосвязь, получили глубокое, единственно возможное объяснение.