Виктория Ледерман - Первокурсница

Я собрала волю в кулак и пошла. Что я, не сумею сыграть примерную студентку-зубрилку? Смогла же освободить себя и Янку от двух бритых мутантов и невредимой добраться до дома!

– Елена Робертовна! – твердо и с достоинством, как учил Горохов, произнесла я, поймав Лебедеву на пороге деканата. – Позвольте мне сдать зачет сейчас. Я уже брала вопросы в деканате, готовилась целую неделю и надеялась, что сегодня вы меня сможете выслушать.

На ее лице отразилась растерянность. Наверно, подумала о своем кенте в мерседесе.

– Но у вас зачет третьего числа, – как-то неуверенно произнесла она.

Тут я изложила ей Борькину трагическую версию, заменив маму бабушкой, а малолетних сестер парализованным дедушкой. Маму и сестер легко вычислить по личному делу, а дедушку с бабушкой никак не проверишь.

Взгляд Елены Робертовны метнулся на часы, потом на меня, потом снова на часы. Она никак не могла решить, что же ей со мной делать. Да, действительно, Борька знал, что говорил.

– Значит, вы совершенно точно можете ответить на любой вопрос? – колеблясь, спросила Лебедева.

– На любой, – хладнокровно подтвердила я, хотя внутри у меня все оборвалось. И добавила:

– Спрашивайте.

Несколько секунд она смотрела на меня, обдумывая ситуацию, и за это время меня успело кинуть два раза в жар и три раза в холод. Ну, Борька, погоди, подумала я. Если она сейчас задаст мне вопрос, я тебя найду и задушу. Вот этими вот слабыми дамскими ручками. Будешь знать, как строить подлянки одногруппникам!

– Давайте зачетку, – сказала наконец Лебедева. – Но только из уважения к вашим больным родственникам!

Я догнала Борьку на остановке и в самом деле чуть не задушила в объятиях. Даже в щечку чмокнула от извергающегося из меня чувства благодарности.

– Вот так вот, лапа моя! – сказал Горохов, смеясь и отряхиваясь от снега, в который я его повалила. – А ты говоришь – при чем тут покер.

Примчавшись домой, я принялась лихорадочно готовиться к сегодняшнему вечеру. Переворошила весь гардероб и самые нужные вещи обнаружила, конечно же, в стирке. А те шмотки, которые могли бы их достойно заменить, ехидно торчали из кучи неглаженого белья. Да, что и говорить, забросила мамуля домашнее хозяйство. Никакой теперь надежды на нее. И дома совсем перестала появляться, и вкусными обедами не кормит. Интересно, долго ли это у нее будет продолжаться? Не отощать бы вконец за брачный период двух престарелых мамонтов.

Я делала себе укладку и с каждой минутой ощущала, как закладывает нос и усиливается ломота в правом виске. Да и в горле нещадно першило и сохло. Не расклеиться бы на сцене, с опаской подумала я и, найдя в маминой аптечке аспирин, выпила сразу две таблетки.

Наконец я соорудила на голове что-то более приемлемое для всеобщего обозрения, наскоро перекусила надоевшими сосисками и помчалась на остановку. И только в маршрутке, когда хотела попросить водителя остановиться на Пионерской, вдруг обнаружила, что у меня пропал голос. Ну просто начисто! Рот открывался, губы шевелились, а голоса не было. Сколько я ни напрягала свои несчастные голосовые связки, ничего, кроме едва различимого сипения, из меня не вылетало.

Я вихрем ворвалась в институт, вопя от отчаянья и страха. Вопила я, естественно, молча, про себя. И никто вокруг не догадывался о постигшем меня несчастье. Как, оказывается, это страшно – быть немой. Даже и передать нельзя, насколько одинокой и ущербной чувствуешь себя в такой ситуации.

«У меня нет голоса!!!» – нацарапала я на бумаге и сунула под нос главе нашего студенческого театра. Та подняла на меня непонимающие глаза:

– Ты о чем, Барс? Какого еще голоса?

Я показала на свое горло и для наглядности пошевелила губами, после чего театрально развела руками, чтобы до нее дошло наконец, какая катастрофа постигла весь СТЭМ. Роль у меня, конечно, не первого плана, но довольно важная, и без меня наша миниатюра теряет всякий смысл. И как они будут выкручиваться, совершенно непонятно! Весь текст – на английском языке, и его еще надо выучить, прежде чем играть.

– Слушай, – нетерпеливо произнесла наша предводительница, – сейчас не до тебя. Через полчаса начинаем, а у нас еще сцена не подготовлена. Скажи прямо, что тебе надо, и гримируйся.

Я даже ногой топнула от отчаяния. Как можно быть такой тупой? Объясняют же тебе по-человечески – нет голоса! Я с новой силой заколотила себя по горлу и с остервенением стала тыкать пальцем в записку. Видимо, выражение лица у меня сделалось совершенно зверское, и наших театралов проняло. Они обступили меня, растерянно охая и ахая, задавая совершенно бессмысленные вопросы и давая не менее бессмысленные советы:

– Ой, Сашка, а что же теперь делать?

– А шепотом ты тоже не можешь говорить? Ну-ка, пошепчи чего-нибудь.

– Ей нужно съесть мороженое или погрызть фруктовый лед! Говорят, клин клином вышибает!

В самый разгар дебатов появился наш ведущий артист Горохов, выслушал все версии по моему скорейшему излечению, потом схватил меня за руку и поволок вниз, в столовую. Усадив меня за столик, он исчез на пять минут, затем материализовался с двумя бутылками крепкого пива и граненым стаканом. Темная жидкость, булькая и пенясь, быстро заполнила емкость.

– Пей залпом, – приказал Борька. – Только осторожно, не обожгись.

Я удивленно уставилась на него. Разве пиво – такой напиток, которым можно обжечься? Но спорить, к сожалению, было нечем, и я послушно глотнула. Фу, какая мерзость, вскричал мой внутренний голос. Горячее пиво! Никогда не пила ничего противнее! Я посмотрела на Борьку и отрицательно покачала головой.

– Не нравится? – спросил тот. – Все равно пей. Единственный радикальный метод при потере голоса. Через час заговоришь.

Я скривилась, как только могла, демонстрируя полное отвращение и к напитку и к гороховскому врачебному опыту, но все же принялась пить, давясь и останавливаясь, чтобы передохнуть.

– Слышь, мать! – со смехом сказал Борька, наблюдая за моими мучениями. – Должен тебе сказать, что в немом варианте ты нравишься мне гораздо больше. Со звуком ты слишком шумная. Ну как, полегче стало?

Я сосредоточилась на ощущениях в горле и удивленно кивнула.

– То-то! – удовлетворенно сказал Горохов. – Ну, тогда еще пару стаканчиков, для закрепления. Актриса из тебя сегодня все равно никакая, а здоровьем пренебрегать нельзя.

Я хотела сообщить Горохову, что с прошлой субботы спиртного больше не употребляю. Мы с Янкой справедливо решили, что и без алкоголя нашей с ней дурости хватит на пятерых. Но Борис обрывал на корню все мои попытки общаться.

– Вашу миниатюру придется выкидывать из концерта, – вздохнул он, влив в меня в общей сложности полторы бутылки за десять минут. – Нельзя же выпускать на сцену больную артистку, да к тому же немую и пьяную в лоскуты.