Шамиль Идиатуллин - Город Брежнев

– Ну В-в-виталик, ну что ты к-как старпер-саб-ботажник из ф-фильма.

– Графиком не предусмотрено.

– Так это вы г-график составляете, я-то п-при чем? Вк-ключи в г-график – б-будет в г-г-графике.

– У тебя разрешение есть? Нет. Всё, вопрос…

– Есть, к-конечно.

– Показывай.

– Н-ну в-времени мало. Ты же не д-думаешь, что я д-для собственного уд-довольствия тридцать т-тонн чугуна сварить п-прошу. Потом пок-кажу, у формовки смена к-короткая сегодня.

– Покажи, я сказал.

Епифанов ругнулся и ушел. Виталик был уверен, что в этом году больше его не увидит, но через пятнадцать минут бледный от злости Епифанов вернулся с гроссбухом, в котором стояла виза технического директора под разрешением провести в четвертом квартале 1983 года опытную плавку тридцати тонн высокопрочного состава экспериментальной марки ЧЛЗ-ВЧ80.

Виталик внимательно изучил визу, полистал гроссбух и спросил:

– А обязательно сейчас?

– А к-когда? К-конец к-квартала сегодня. Завтра уже не имеем п-права – да и вых-ходной. П-потом, сегодня никому не п-помешаем, п-ползавода разошлись, остальные тут к-киряют потихоньку.

– И кто тебе плавить и разливать будет?

– Я д-договорился, все ждут, – сказал Епифанов, нетерпеливо переминаясь. – Ну что, разрешаешь? Все равно п-под мою ответственность.

– Ну да, под твою, – сказал Виталик. – Прямо это учитывать будут, если печь сожжем, чья ответственность.

– Да чего сожжем-то! – возмутился Епифанов, подсовывая расчеты. – Абсолютно штатная операция, все по рег-гламенту, просто режим м-м-малость нестандартный.

Вафину позвонить, что ли, подумал Виталик. А смысл? Против разрешения технического Вафин не пойдет, ну и вообще, не совсем же я шошка несамостоятельная.

Он спросил, рассматривая протянутые Епифановым бумаги:

– Почему десятая?

– Она свободная сегодня – ну и в-вообще подходит.

Епифанов принялся, спотыкаясь нараспев, объяснять про сходимость, заглубление и раскисление. Виталик поспешно сказал:

– Все-все, верю, – и расписался в указанных графах.

Епифанов просиял и убежал, не поблагодарив.

Виталик некоторое время смотрел ему вслед, потом сделал пару звонков и убедился, что Умаров, Кишунин и вечно примыкавший к ним Трефилов не отыскали неучтенный источник радости. Послушал новости дня, с силой потер лицо, вздохнул, выдернул из розетки обогреватель и пошел смотреть плавку.

Остальные печи на сегодня уже отработали. Так что работа десятой была слышна, кажется, всему миру в оглушительных подробностях. Епифанов застыл у измерительного блока, только глаза метались от приборов к слепящему глазку над выпускным жерлом и бумажке, смятой в руке. Поодаль во всю глотку переговаривались несколько литейщиков. Виталик подошел к ним, застыл, прислушиваясь, повертел головой и шикнул, неслышный даже себе:

– Тихо!

И стало тихо.

Тишина навалилась сразу, отрезав и обычное грохотание печи, и обычный шум вентиляции, и необычное гудение трансформатора, и зычные переговоры литейщиков – только недоплавленный металл еще несколько раз ноюще хлюпнул в печи, да оглушительно щелкнули остывающие электроды. Лампы и экраны приборов погасли, как и оранжевое сияние сводовых электродов и расплавленного металла в щелях. Огромный корпус освещался только холодным белым сиянием из окон.

«Удочка», оброненная одним из литейщиков на металлический настил, звякнула коротко и пронзительно. Звук сработал, как понедельничный будильник, – литейщики и Епифанов, переглянувшись, рванули к печи, а Виталик – в диспетчерскую.

До 1984 года оставалось девять часов.

Виталий позвонил около пяти, когда Вафины только сели лепить пельмени.

У Лоры был короткий день, но после звонка Вазыха она все равно отпросилась пораньше, объяснив начальству, что муж домой, может, на пару часов всего прибыл. Узнав, что не на пару, а насовсем, супруга расцвела, засуетилась, полезла целоваться, стала придумывать, кого позвать на праздник, а чуть придя в себя, шепотом воскликнула, что стол же пустой, и принялась грохотать морозильником.

Стол, понятно, пустым быть никак не мог, пустой стол у Лоры был явлением невозможным, но теперь столу всерьез грозило схлопывание под благородной тяжестью. Накануне Лора нарубила заготовки для нескольких салатов, раздел горячих блюд собиралась ограничить парой пунктов – картошка с мясом под сыром и что-то еще, Вазых не запомнил, – великий муж пришел с большой охоты, как уж без пельменей. Вазых попытался отговаривать, взывать к гласу рассудка и грозить, что все скиснет. Ничто не могло остановить благородную супругу, возжелавшую как следует накормить любимых домочадцев. Вазых добился лишь того, что его громогласно освободили от кухонных обязанностей, коли он так не хочет ничего делать. Вазых возмутился, получил снисходительный допуск, быстренько порубил мясо, чтобы таяло пошустрее, ухмыльнулся и отправился в душ. А Лора принялась выгонять из комнаты мастера мясорубки.

Турик в последние дни вроде бы пришел в себя, начал разговаривать, смеяться и даже звал родителей на новогодний концерт. Родители пойти не смогли, конечно, но переглянулись тогда с облегчением и долго перед чадом извинялись. Сейчас сын из комнаты вылез без особых возражений, улыбнулся Вазыху, крякнул, с шорохом потер лысину и полез в глубины кухонного пенала за мясорубкой.

Вазых мылся торопливо, но к его выходу Артур уже накрутил полтазика фарша, а Лора начала раскатывать простынку теста.

– О-го-го, – довольно сказал Вазых, вешая полотенце на спинку стула. Он развернул телевизор к кухне, включил, открутил звук и замаршировал к столу, на ходу разминая пальцы.

И тут позвонил Виталий.

Лора поняла все сразу. Расстроилась, конечно, но спрашивала лишь: «Насколько серьезно?», а Вазых молча пожимал плечом, быстро переодеваясь. В горле рос стылый ком, быстро рос, уже давил на глаза и легкие. На пороге Вазых вспомнил и вполголоса сказал:

– В темнушке два пакета, там подарки тебе и Артуру. Если не успею приехать, возьмите.

– Вадик, ты успей, – сказал Лора, но его кривой улыбки не увидела, потому что охнула и пробормотала про наши-то подарки тебе.

Вазых ее остановил:

– Ну Лор, ну не до того сейчас. Потом.

Юра уже ждал у подъезда – искать его не пришлось, он сегодня дежурил, пил чай в диспетчерской. Вернее, допивал – свет-то вырубился, больше чайник не подогреешь. Нет, не совсем вырубился – пару раз давали, потом все снова гасло. Виталику звонили, да, он трубку не брал. А что в цехах, посмотреть не успели, конечно, – вы вызвали.

В цехах был ад. Не полыхающий, громыхающий и жаркий, как обычно, а тихий и сумрачно ледяной. Полы на отметке 19 покрылись неровными оладьями наледи, на отметках 8,4 и 0 вода, которой некуда было уходить, собиралась в волнистые глыбы. К ним с водоводных труб, идущих на уровне подкрановых путей, тянулись полуметровые сталактиты. У дальней стены сталактиты были двухметровыми. Стены вдоль окон покрылись инеем, белый блеск подмигивал с граней агрегатов и даже с нескольких печей. Вокруг десятой, оскальзываясь и матерясь, бродили литейщики, чем-то долбя и звеня в клубах пара. Пар был таким густым, что временами полностью скрывал печь и окрестности.