Шамиль Идиатуллин - Город Брежнев

– Усп-пели п-почти весь металл вып-пустить, к-как вырубило, иначе зак-козлилась бы, – объяснил Епифанов, покашливая и выпуская пар не хуже печи. – Еще п-повезло, если б-б минут на п-пять позже, чугун уже в к-ковш ушел, застыл бы там, к-ковш, считай, п-потерян. А так все в п-порядке.

Вазых медленно оглядел его с ног до головы и отвернулся. Епифанов, по сути, был прав, печи и ковши были жизненно необходимыми органами литейки, ее сутью. Все остальное – лишь приложением.

Приложило так приложило, подумал Вазых.

– Твоя плавка была? – спросил он.

– Д-да, – ответил Епифанов с вызовом. – В соответствии со в-всеми разрешениями.

– И управления главного энергетика?

Епифанов яростно кивнул и как будто осекся. Поспешно добавил:

– П-под мою от-тветст-твенность. И п-потом, все же разрешения…

Вазых вздохнул и отошел к Петрову из формовочного цеха, медленно вытиравшему черные руки ветошью примерно такого же цвета.

– У вас там как? – спросил Вазых.

– Полегче. Смесь в бункерах зависла, сейчас булыганы просто, выбивать опасно. Но это ладно, тепло дадут, выколотим. А так примерно такая же красота, пещеры Тома Сойера.

– Линии нормально?

– Вроде да. Закрыли.

– И то хлеб. Соловьева не видел?

– Здесь где-то. Бегает как метеор туда-сюда, сперва починить пытался, потом глушил все на свете. Говорит, авария на ТЭЦ, и никто ни хрена не знает, что делать.

– О как. Серьезная авария?

– Да видишь же, – сказал Петров, показав подбородком. – Примерно так вот. Никого найти не могут, дежурный в истерике, все начальство по домам и по гостям уже, празднует. Инженера с ремонтниками тоже.

– Понятно. Дирекция в курсе? Хотя, если ТЭЦ, это же по всем заводам шарахнуло.

– Ну да, как в песне, блин, синий-синий иней лег на провода. Но мы сразу сообщили. Едут уже. Хотя толку ехать…

– Посмотрят. Акт составят. Найдут зачем, ты не волнуйся.

– Ох, это уж точно.

Вазых поднялся в кабинет и проверил журнал. Виталий, надо отдать ему должное, записи делать успевал, вполне грамотно. В 15:00 без предупреждения отключились трансформаторы по всему заводу, прекратилась подача тепла и воды, в цехах сработали стопорные системы линий, кранов и иных движущихся элементов. В 15:30 подача тока возобновилась, в 15:33 произошел полный останов. Причины выясняются, ТЭЦ признала факт аварии на ее линиях. Отключение ротоклонов и компакторов привело к резкому падению температуры в корпусах, в 16:20 начали лопаться трубы водяного отопления, слить воду вручную удалось лишь в нескольких цехах. К 17:00 температура в корпусах упала до минус пяти и продолжила снижаться.

На улице было минус тридцать два.

Телефон, как ни странно, работал. Вазых позвонил в управление главного энергетика, потом на ТЭЦ и убедился в том, что рассказ Петрова довольно точен: все всё знают, никто ничего сделать не может.

Вазых положил трубку, подошел к окошку, почти затянувшемуся пушистой коркой, и полюбовался тем, как между криво брошенными жигулятами выдернутых из дома инженеров пробираются две черные «Волги». Он поежился и пошел искать Виталия.

Виталий нашелся недалеко от десятой, где, видимо, и был все это время, скрытый паровой завесой. У раскуроченного трансформатора. Рядом с трансформатором лежали катушки с явными признаками пробоя, почерневший сердечник и клубок спекшихся проводов. Виталий сидел над этим клубком на корточках, разминая грязные пальцы с обломанными ногтями. Он был в рабочей куртке поверх цивильной одежды и чуть трясся – температура в цеху упала до минус десяти. Но не вставал и головы не поднимал, хотя Вазыха заметил явно издалека.

Вазых постоял рядом с ним, рассматривая старательно починенный трансформатор, который, видимо, и стал причиной первого замыкания, вызвавшего веерное отключение всей системы, из-за холодов работавшей с повышенной нагрузкой. В замыкании Виталий явно не был виноват. Но столь же явно он был виноват. Ему сказали не пускать Епифанова к печи, а он пустил. Не пустил бы – не случилось бы аварии. Или случилась бы, но после праздников, в разгар рабочего дня, в условиях, позволяющих ликвидировать любую катастрофу в пятнадцать минут.

Говорить это смысла не было – Виталий и так все понимал. Не дурак же. Хотя дурак, конечно.

Начальство на пороге, вспомнил Вазых и сказал:

– Давай домой, быстро. Нехрен тут делать уже.

Виталий медленно поднял глаза и хотел что-то сказать. Вазых добавил:

– И никому ни слова. Я разберусь. Понял?

Виталий смотрел на него. Вазых переспросил:

– Ты понял?

Виталий медленно кивнул.

– Все, иди.

Виталий с трудом поднялся и побрел в сторону диспетчерской. Ты куда, хотел крикнуть Вазых, но сообразил, что Виталию надо переодеться. Или хотя бы одеться.

Вазых хотел выругаться, но вместо этого сказал ему в спину тоном, приготовленным для мата:

– С Новым годом, Виталий Анатольевич.

– Блин, ну ты едешь, нет? – заорал Саня.

– Ща-ща! – крикнул я, еще раз предложил Таньке встать на общую картонку, ухмыльнулся в ответ ее хихиканью и неторопливо пошел к толпе, переминавшейся на бежевом квадрате и отпускавшей досадливые и гадостные замечания в мой адрес. А за два шага до них ускорился и напрыгнул, сшибая народ с ног, а картонку – с макушки горы. И мы помчались сквозь свист, снег, твердые буераки и колени, вопя, кувыркаясь и гогоча. И все было четко.

А я-то уже думал, впрямь каждый день ближайших двенадцати месяцев будет тусклым и скучным. Потому что известно: как встретишь, так и проведешь.

Такого дурного Нового года не было давно.

Раньше у нас за новогодним столом всегда были гости: родня, соседи, хотя бы Галина Петровна. Два года назад мы и сами сдернули к тете Танзиле с дядей Иреком и у них отметили. Прикольно вышло, хоть и ничего особенного.

В этот раз ждали родню батька, она собиралась, да так и не собралась приехать из Пензы – простыл кто-то сильно. Тетя Танзиля утащила семью в Альметьевск. С соседями мамка вроде успела сойтись, особенно с тетей Валей, но все-таки не так, как на той квартире, там либо тетя Соня с тетей Верой у нас торчали, либо, наоборот, мамка у них. А Галина Петровна, насколько я понял, опять взялась устраивать личную жизнь и отправилась с кавалером встречать праздник на лесную базу отдыха. И нас звала, не слишком настойчиво правда. Лет пять назад я бы ей, наверное, позавидовал: горки, снегокат «Чук и Гек», можно прыгать с крыши крыльца в сугроб, – а сейчас такие возможности совсем что-то не прикалывали. «Чук и Гек» с сугробами я явно перерос, а до взрослого веселья не дорос. Они нахрюкаются и примутся отплясывать дебильные танцы, которые считают молодежными, и петь песни, которые не считают позорными, – а мне что делать?