Шамиль Идиатуллин - Город Брежнев

Тут я испугался, что мало осталось, постарался рассмотреть содержимое бутылки, ничего не увидел, хихикнув, дыхнул еще раз – но больше фокус не работал. Судя по плеску и весу, оставалось еще нормально. Главное – больше не прикладываться. И не расколотить, а то бутылка норовила выскользнуть и отказывалась всовываться в карман. Я ее победил, вспомнил вечную киношную фразу «Закусывать надо» и торопливо полез за конфетами. Они, наоборот, не хотели из кармана вылазить. Промокашка вся изорвалась, конфеты подтаяли и готовились слипнуться – причем комок стал совсем милипизерным. Не буду закусывать, подумал я самоотверженно Пусть Танька попробует – они хоть и слипшиеся, но вкусные, настоящие московские. Надо только их заморозить слегка, чтобы дальше не слипались.

Я аккуратно подмотал обрывки промокашки, с третьего раза впихнул комкастый колобок в карман теляги и побежал на улицу. Бежал я только полпролета, потом шел осторожно и присматриваясь – и то лишь потому, что успел в перила вцепиться. Чуть пальцы не переломал, зато устоял на ногах. Не устоял бы – расшибся бы о ступеньки и стену вдребезги вместе с бутылкой. Почему-то это опять меня развеселило, так что на улицу я вывалился хихикающим и осел на скамейку, чтобы проржаться.

– Артур? – спросила Танька удивленно.

Я вздрогнул и поднял голову. Кажется, от внутреннего тепла, свежести вокруг и внезапной вялости внутри я умудрился задремать на скамейке. Ненадолго, наверное, но слюну в уголки рта напустил. И понял это слишком поздно, когда простонал счастливо:

– Та-анькин!

Но она, может, не заметила – темно ведь уже. Хотя могла и заметить: смотрела пристально и строго. Таньке это совсем не шло, между прочим, особенно сегодня – она опять была в своей тонкой курточке, вроде бы промерзшая и усталая. Согреться ей надо, вот что. Пусть спасибо скажет, что у меня есть чем.

– Ты чего здесь? – спросила она.

– К тебе пришел, между прочим, – объяснил я несколько обиженно и сильно медленнее, чем хотел и привык. Язык был тяжелым и цеплялся за зубы, десны и, кажется, сам за себя, хотя так не бывает. – А тебя нет и нет. И нет…

Я потерял мысль и не мог найти, а Танька мне помогать не собиралась, ждала молча. Я вздохнул и начал сначала:

– Я в гости, короче, к тебе.

– Молодец, – сказала Танька, не двигаясь. – Чего не позвонил-то?

Я пожал плечами и признался, хихикнув:

– Сюрприз.

– Так, – сказала Танька, нахмурившись. – Ты придуриваешься или впрямь пьяный?

– Чего я пьяный-то, – начал я, запутался, подмигнул и сказал: – Не боись, тебе тоже есть.

Попытался продемонстрировать горлышко бутылки и чуть не сковырнулся со скамейки.

– Господи, – сказала Танька. – Ты-то куда, а?

– Пять звездочек, между прочим, – важно объяснил я.

– Класс. Вот и допивай.

– Так я вместе… А! У меня ж конфеты!..

– Вафин, иди домой.

Танька развернулась и ушла в подъезд, грохнув дверью.

– Чё-т я не понял, – сообщил я опустевшему почему-то двору. С трудом поднялся и побрел за Танькой.

Женщины – существа загадочные и иногда непонятливые. Видимо, дополнительно объяснить надо, что я к ней пришел, специально, и не с пустыми руками, а потом ждал целый день, пока она шлялась где-то.

Дверь опять была закрыта, но теперь-то я знал, что Танька дома, так что есть смысл звонить и стучать. Это заняло немного больше времени, чем я ожидал, и дверь распахнулась тоже немного резче, так что я чуть не грохнулся. Танька, успевшая только куртку снять, втащила меня за ворот в прихожую, захлопнула дверь и принялась шипеть. Я сперва ничего не разобрал, потому что пытался объяснить, как специально готовился и как долго ждал, а она все шипела и шипела, а потом резко замолчала и отвернулась. Я повторил: «А тут еще много, ты не боись, тебе хватит…» – и заткнулся, потому что разобрал наконец, что она ревет. Негромко, но очень горько и даже подвывая, как ребенок.

Я сказал:

– Таньк, ты чего? Из-за меня?

Она дернула плечом, не поворачиваясь. Я попытался обойти ее, чтобы заглянуть в лицо, чуть не грохнулся, подумал и твердо предложил:

– Ты это. Не реви. Что как баба-то. Давай лучше сядем сейчас, у меня вот, пять звезда… звез-задачек. А! И шоколадки, между прочим. И потом сама рада будешь.

– Я? – спросила Танька сквозь рыдания, повернулась ко мне, утерлась рукавом свитера и продолжила крепнущим голосом: – Рада? Я рада. Потом, да? С коньяком приперся, донжуан сопливый, с конфетками бедняжку утешать, да, а она рада будет. Да? Ты, Вафин, вообще дернулся, да? С шлюхами за конфетки привык, да, и ко всем теперь так?

– Какое привык? – растерялся я. – Какими шлюхами, ты чего лепишь?

– Пошел вон.

– О, – сказал я, соображая, что делать.

Танька зажмурилась, из-под сомкнутых слипшихся ресниц снова потекло. Она шмыгнула носом и снова зашипела сквозь зубы:

– Вафин, пошел вон. Ну пошел вон, ну пожалуйста, ну Артур.

И стукнулась головой о стенку. Потом еще раз, сильнее.

– Все, все, ухожу! – крикнул я, нашарил ручку за спиной и поспешно вывалился в коридор. Прислушался. Вроде ударов больше не доносилось.

– Психанутая, – сказал я с выражением уже этой, подъездной темноте.

Темнота не отозвалась. Она никогда не отзывалась. Это хорошо, наверное. Не хотелось мне сейчас никакого отзыва.

Мне умереть хотелось. Или уснуть. Или сделать что угодно еще, лишь бы не было этого дурацкого дня, который мог стать таким классным.

Я пошел пешком, долго бродил не знаю где, пока не обнаружил, что добрел до семнадцатого комплекса и стою возле дома, в котором мы раньше жили. Незнакомые пацаны играли в хоккей на раскатанной дорожке, идущей вдоль здания. Я прошел в свой бывший подъезд, постоял возле двери своей бывшей квартиры, вздохнул, поднялся на верхний, девятый этаж и сел на ступеньку железной лестницы, ведущей к запертому люку крыши. Подъезд, в отличие от Танькиного, был освещен. Новые жильцы сменили обивку на двери, вместо нашей продранной рыжей теперь была коричневая, как у соседей. И пахло на этаже не по-нашему, кисло как-то. Я вытащил бутылку, хотел выпить оставшийся коньяк, но после первого глотка передумал. Вместо слепящей радости был только жар, к тому же голова разболелась. Я достал и медленно сожрал все конфеты, откусывая прямо от колобка, так что начинка текла по подбородку и падала на серый пол в белую и коричневую крапинку. Вкус был как у пластилина в сахаре.

Я дожевывал, кривясь, остаток, когда лифт, все время гудевший на разные лады, загудел совсем решительно и громыхнул дверьми, выпустив незнакомую тощую тетку. Увидев меня, она шарахнулась, прижимая к себе сумку, и спросила:

– Вы к кому?

Я пожал плечами и сказал:

– К кому надо.

Тетка, подумав, нерешительно пообещала: