Шамиль Идиатуллин - Город Брежнев

А у меня ни фига не понятно. Ни увлечений, ни любви, ни дружбы настоящей. Серого убили, Шапка шлюха, Саня и остальные – ну, приятели, не больше. Музыка мне пофиг все-таки, читать не люблю, кино тоже не особо цепляет. Получается, что мне вообще ничего не нравится и вряд ли понравится – так что и ждать нечего. Хотя кто меня спрашивает, чего я там жду. Все равно случится – и не порадует.

В этом году экзамены, через два года поступать, а я и не знаю куда. Или не поступать – тогда работать, на конвейер, например, или помощником на литейку. Что-то совсем не прикалывает. Можно, конечно, в армию, но мамка давно предупредила, что не переживет этого, – не меня, конечно, предупреждала, а батька, но я слышал. С одной стороны, а что делать, с другой – жалко мамку, тем более что я в Афган проситься буду. Если уж армия, то настоящая, а не стройбат какой-нибудь.

Но это ладно, это еще дожить надо, аж четыре года. Для меня последние-то полгода длиннее всей предыдущей жизни вышли, а тут в восемь раз дольше. Я ж не выдержу. Днем еще туда-сюда, отвлечься можно: погулять, с пацанами побазарить, треньку себе устроить, помахаться, в конце концов, – а ночью такой возможности нет. Лежи, скрипи зубами и пытайся выскочить из закольцованного фильма, в котором ты выходишь из лифта, а там Хамадишин стоит и обратно тебя заталкивает – чтобы умереть.

Фильм мне крутили не каждую ночь, конечно, иначе я бы сдох давно, но частенько. И если уж начиналось, фиг из этого кольца выскочишь. Хоть рыдай, хоть подушку грызи, хоть что делай. Я даже фонарик отыскал, чтобы под одеялом читать, и книжку специально нашел поскучнее – «Белый дом: президенты и политика». Пару раз помогло, отрубился почти сразу, а потом все – перестал воспринимать: двадцать раз читаю про избрание Эйзенхауэра, а вижу лифт, Хамадишина да руки свои. Черные и скользкие.

А вчера ночью вдруг получилось тему сменить. Вспомнил Таньку – как она меня со смехом домой выпинывала. Не знаю, почему вспомнил, но думал про нее долго, и чем дольше, тем больше млел, радовался и предвкушал непонятно что. Состояние стало теплое и благодушное, как в новогоднюю ночь после второй рюмочки. И я решил, что это неспроста. Что раз у меня одинаковое состояние от коньячка потихоньку и от похода в гости к Таньке, то надо проверить, что будет, если совместить эти состояния. Вдруг случится прогрессия – арифметическая или там геометрическая. Ну или какое-то продолжение возникнет.

Я не то чтобы в Таньку был втюренный, просто она девчонка, симпотная причем. Про себя как про особо классного я не думал, но девчонки вроде как считали меня симпатичным, а Танька вообще неровно дышала – если я, конечно, понимал что-то в женских манерах, поведении и прочей психологии. И та же психология, не говоря уж про рассказы пацанов, всячески намекала, что сочетание коньяка с девчонкой может стать совсем праздничным.

Каким может быть праздник, я представлял себе с трудом. Вернее, представлял отчетливо, но без Таньки в главной роли. Вместо нее возникала то Шапка, то какая-нибудь грудастенькая Снегурочка на коньках из показанного накануне новогоднего мюзикла, а попытки подставить в эту картинку Таньку заставляли съеживаться от стыда пополам с предвкушением. Вот и хорошо, указал я себе сурово, хоть простынь всю не обспускаешь, фантазер, – и скользнул в долгий, мягкий золотисто-коричневый сон без грубостей. Проснулся, когда за окном было совсем светло и как-то звонко, и башка у меня была светлой и звонкой, а тело томным и нетерпеливым, так что я, охолаживая себя, быстренько пожрал, посмотрел полсерии очередного фильма про Дениску Кораблева, тщательно продумал допустимые слова, умело и аккуратно пообщался с родаками, подготовив их к единственно правильному ответу на вопрос: «Может, помочь чем?», заперся в ванной, где провел ревизию организма и убедился, что даже в самом крайнем случае стыдиться мне будет нечего, кроме досадно огромного прыща, – и пошел.

Сидел теперь дурак дураком.

Шайба прилетела, когда я торчал у подъезда второй час. Ну, приблизительно – мои «Командирские» так и не воскресли, но вокруг уже начало темнеть, значит в районе четырех уже, а я из дома в два ушел. Я в очередной раз вернулся из бессмысленной вылазки к остановке, где встретил два автобуса, плюхнулся на скамейку – и тут в мой сапог слабенько тюкнула игрушечная пластмассовая шайба, ярко-желтая даже в наливающихся сумерках. Я поднял голову и мрачно рассмотрел карапуза с пустотелой синей клюшечкой, с трудом балансировавшего в паре метров под тяжестью круглой меховой шапки и квадратной шубки, перехваченной поверх двумя шерстяными шарфами.

– Гоу! – заявил он басом.

– Ага, щас, – буркнул я. – В ногу попал, не считается.

– Пась! – сказал карапуз менее уверенно.

Я подумал и ткнул шайбу ногой. Она скользнула мимо карапуза, который неловко махнул клюшкой, плюхнулся на слой укатанного снега и немедленно завыл. Явно из вредности и капризности: обмундирование позволяло безболезненно сбрасывать карапуза примерно с пятого этажа.

На вой набежала мамаша, молодая и уже толстоватая, свирепо зыркнула на меня, подняла чадо за шкирку и принялась отряхивать, что-то злобно бормоча. Вой стал пронзительней.

Ренатик жаловался, что мать родила сестренку и теперь не обращает на него особого внимания. Я иногда думал, что сестренка или братец – это прикольно, но в основном радовался, что мои до такого безумства не додумались. Возись с ним, играй, голы пропускай, а он все равно ревет, а ты всегда виноват: почему не подыграл, почему не защитил. На фиг, на фиг. Хотя защищать прикольно, наверное. И никто не докопается.

Я поежился и пошел в подъезд. Поднялся к Танькиной квартире, еще немножко позвонил, постучал и послушал глухую темноту. Вздохнул и понял, что все-таки ночные идеи днем срабатывают не всегда. Еще плохо, что я мамку обманываю – обещал ведь пулей домой, если замерзну. А обманывать нехорошо. Значит, надо не обманывать – или домой идти, или не мерзнуть.

Домой не хотелось еще сильнее – получится, что зря время потерял. А способов согреться не существовало. К Танькиным соседям я ломиться не хотел, разводить костер в подъезде – тоже, как и заниматься бегом вверх по лестнице и подтягиванием на перилах сугрева ради. Тупик.

Блин. Это я тупик. Коньяк-то. И шоколад-то, кстати, – его зимой во время войны раздавали нашим диверсантам – ну и всем фашистам, чтобы не мерзли. Они все равно замерзли.

А я теперь не замерзну, понял я, осторожно отхлебнув из горлышка. Сразу обожгло глотку и грудь, горячо стукнуло в переносицу и глазницы, в носу и глазах закипело, а по рукам и ногам стекла теплая волна. Я хлебнул еще разок и дыхнул огнем, – кажется, даже светло стало на секунду. А горячо надолго.