Шамиль Идиатуллин - Город Брежнев

– Ну, это, прямо скажем, не очень сильное доказательство, – сказал чубатый. – Средний умелец на зоне или в цеху двадцать таких финок за месяц выточит, и одну от другой только лаборатория и отличит.

Бакенбардистый Ильдар невозмутимо доложил об оперативно-следственных мероприятиях, показавших, что на вечер убийства у Гильманова нет алиби, зато есть мотив – Хамадишин вел оба дела, по которым Гильманов едва не сел. Причем одно из дел в ноябре еще не было закрыто. Косвенные доказательства указывают на связь Гильманова с группой, налаживающей поставку в Брежнев оружия, в том числе огнестрельного, из южных регионов, а также, возможно, с неудачной попыткой ограбления комиссионного магазина в шесть-ноль один. Этими делами также занимался Хамадишин.

Чубатый повеселел и сказал:

– Вот это уже весомей. Только не забывайте, что царица доказательств – признание. Мало ли что упертый. Пусть отпертым будет. Мне вас учить, что ли? Давайте так…

Он поднял голову, перевел взгляд со Стаса на Еременко и сказал:

– Аркадий Григорьевич, может, поблагодарим уже молодого человека?

– Да, – спохватился Еременко. – Спасибо, э-э, Станислав, вы нам очень помогли. Будем на связи, хорошо?

– Так точно, – сказал Стас, пытаясь не показать ликования, попрощался и вышел в приемную.

За столом восседал отчаянно боровшийся с зевком сержант. Он так и вскочил, чуть не сломав лицо. Разглядев, что это Стас, а не начальство, сержант пошептал себе под нос с облегчением, внимательно проследил, чтобы Стас взял с вешалки свой полушубок, а не висевшие рядом элегантное пальто или шинель с полковничьими погонами, и велел идти на выход самостоятельно.

Дежурный на выходе устало отругивался от какого-то пацана удивительно интеллигентного вида, даже в очках и дубленочке. Пацан нудно повторял, что имеет право знать хотя бы телефон, а дежурный повторял: «Вот пусть из училища сами и звонят, только завтра и в приемную, так и скажи директору, да, а я ничего не знаю и тебя не пущу, все, я сказал». Он явно обрадовался возможности отвлечься на Стаса, потребовал пропуск, а пацану велел немедленно отойти к двери, а лучше выйти. Пацан неохотно отступил на полшага. Стас солидно сказал:

– Я с совещания по поводу этого, Гильманова.

Дежурный, к его досаде, не понял.

– Ну, у Аркадия Григорьевича, – понизив голос, пояснил Стас. – Я из БКД, вы мне пропуск не выписывали, Ильин провел.

– А, – сказал дежурный. – Проходите.

На пороге Стас с наслаждением вдохнул чистый морозный воздух, курнул и лишь после этого отправился домой. Мысли пели и плясали. Стас попробовал выстроить их по росту и значимости, особо не преуспел, но утвердился в том, что говорил умно, показал себя с наилучшей стороны, а обещание Еременко быть на связи – не дань вежливости, которую начальник УВД не признавал. Туманные карьерные вершины и тропинки к ним стали проясняться, приобретая чарующие очертания. Надо было успокоить фантазию, пока она совсем башку не растопырила. Ну и сердечко трясущееся успокоить. И Стас пошел в гастроном.

Пить он не очень любил. Стасу нравилось ощущение горячей свободы и всеобщей любви, но не очень нравилось, как это ощущение и его самого при этом воспринимали окружающие, – и особенно не нравились их рассказы по итогам. Если верить рассказам, пьяный Стас был глупый болтун и жалкий болван. Стас не верил, долго, но пара контрольных экспериментов, подтвержденных независимой перекрестной проверкой, подтвердила, что алкоголь превращает приятного толстячка, безобидного, но надежного, в мудоватого слюнтяя, который лезет ко всем с горячими признаниями, а не найдя понимания, срывается в истерику. Поэтому пить в компаниях Стас почти перестал, но, конечно, тщательно это скрывал радостной суетой, подниманием тостов и довольным кряканьем после опустошения рюмки с водичкой. На непьющих смотрели косо. Непьющий был или стукачом, или сифилитиком.

Соседи по общаге сегодня были в ночном дежурстве и в отъезде, правда, Паша мог уже вернуться. Если так, Стас намеревался споить большую часть бутылки ему, Паша такие вещи понимал и принимал с благодарностью. Если же повезет, можно запереться в пустой комнате и выкушать портвейн в одно рыло, не спеша, смакуя и закусывая макаронами с маслом, как босс мафии или комиссар в фильме про очередное признание комиссара полиции прокурору республики. Талоны на масло лежали дома, осталось надеяться, что и масла за окном хоть чуть-чуть, но осталось, и сосредоточиться на выборе выпивки. Портвейн номер восемь, конечно, не какое-нибудь кьянти или бургундское, но и не водяра, которая совсем не годится для игры в красивую жизнь, стартующую уже сегодня.

И готовую тут же финишировать, оказывается. Стас слишком много времени потратил у винного отдела гастронома и слишком сосредоточился на богатом внутреннем мире, забыв о внешнем. И вспомнил о нем, когда было уже поздно.

Стас решил срезать через расчищенный вчера проход за гаражами УРЭИКа. Там ему и преградили дорогу – трое. Сзади, пронзительно скрипя подошвами, догоняла еще парочка. Именно ему преградили и именно его догоняли, потому что за спинами преградивших мелькнул четвертый, мелкий, в очках и дубленочке. Стас мгновенно понял, что это значит, но мог бы и не понимать: его нагнали, сильно ударили в плечо, бросив спиной на загудевшую железную стенку гаража, так что осыпался зацепившийся за ржавчину остаток сугроба, и сказали высоким, оттого совсем жутким голосом:

– Молись, сука, ответишь ща за Гетмана.

Щеку Стаса обожгла полоска холода. Юный, но крепко сбитый парень со сросшимися бровями тут же убрал нож и повел лезвием перед глазами Стаса.

Насколько можно было разобрать в полумраке, нож был таким же, как у Гетмана.

В груди и животе оборвалось и упало ниже паха, в освободившееся место хлынул мороз, скомкавший ледяной рукой горло, желудок и сердце так, что не разберешь, где что. Мозг, кажется, ухнул туда же, но в последний миг будто растопырился, аж больно стало, удержался и начал бешено, как кубик Рубика в натренированных руках, крутиться в поисках спасения. Прежде чем он накрутил какой-нибудь вариант, кроме истошного визга: «Спасите, убивают!» – а визг был бы бесполезным: в гаражах по вечернему времени явно никого не было, а до ближайшего дома крик отсюда не долетал, – бровастого, пропыхтев: «Дай-ка», отодвинул мордастый пацан с бульдожьим прикусом, который молча ударил Стаса в лицо, дважды, второй раз уже вскользь: Стас упал. Вернее, стремительно сел в сугроб, теряя шапку. То ли от удара, то ли от холода извилины перестали вертеться – и Стас понял, что у него есть только один шанс выйти из-за гаражей целым. Он повел руками по бокам, сморщился, подобрал шапку, отряхнул и сказал, нахлобучивая ее поплотнее: