Наталия Терентьева - Ласточка

Анна слушала подробный рассказ женщине о сыне, подключилась другая, тоже, перебивая, говорила о своих детях, волновалась, как им помочь, как правильно обращаться к святым, к каким, когда, с какими словами…

Анна только диву давалась. Двадцать первый век, у женщин мобильные телефоны, дома телевизоры, у детей – компьютеры, едут они на автобусе, у одной даже оказался прикрепленный кардиосчетчик, а вера наивная, домашняя – как в духов. Большой разницы в том, как китайцы верят в духов дома, камней, деревьев и как эти женщины собираются молиться конкретно Николаю Угоднику и Блаженной Ксении Петербуржской, нет. И главное, возможно, они правы, что свои духовные силы направляют именно на такую молитву. Мы же ничего почти не знаем об окружающем нас мире. Познание – не главное. Главное – упростить себе жизнь – во всех отношениях, создать мощные и надежные средства уничтожения врага, главное – уметь ловко отключать мозг время от времени, не думать, ни о чем не думать, смеяться, играть, забываться… А в познании как таковом… – находимся в самом начале пути. И от этого такие самоуверенные, как первоклассники, идущие уже во второй класс.

Анна отмахнулась от собственных мыслей. Никто так не может взорвать привычную, устоявшуюся картину мира, как свои собственные мысли. Пока все отскакивало, натыкалось на стену – было нормально. Но теперь активный мозг не дает покоя. Думает, реагирует, иронизирует, теребит Анну, заставляя вслушиваться в суету окружающего мира. Вслушиваться, вглядываться, вдумываться…

Виталик, который внимательно слушал их разговоры, тоже подключился:

– И копеечку надо положить в ящик! Без копеечки никуда!

Женщины засмеялись, полезли в пакеты, одна протянула Виталику банан, другая – вареное яйцо. Мальчик охотно взял угощения и тут же, забыв про прикушенный язык, все съел. Анна лишь пожала плечами. Привычка, что ли? Впрок наедаться. Ведь он наверняка позавтракал рано утром. Потом ходил с бубликом, только что ел грязное печенье. Голова у него болит, во рту еще кровь, а он с завидным аппетитом, не задумываясь, уминает все подряд.

Виталик съел все, что дали, крякнул, как мужичок, обтер рот рукой. Женщины умилялись, глядя на него, как будто он встал на табуретку читать стихи Пушкина.

Анна, прищурясь, смотрела в окно. Ее это не трогает, скорее, раздражает. Да, раздражает.

Почему-то всколыхнулась в голове еще одна картина, из каких-то закромов памяти, куда доступ практически закрыт. Захочешь вспомнить, как оно было, – не вспоминается. А тут вот само всплыло. Она выходит из роддома с Никой, Антон, как положено, ждет на улице, с цветами, радостный, под ручку с матерью Анны. Мать моложавая, радостная, всплескивает руками, подходит к Анне, заглядывает внутрь одеяльца и говорит:

– Аннушка, вот ты родила человека, которого будешь любить всю жизнь, несмотря ни на что.

Фраза эта так удивила тогда Анну своей простой и глубокой логикой, врезалась в память. Что было потом, помнится уже смутно, а мама, в светлой ажурной кофточке, с высокой прической, большими лазурными серьгами стоит перед глазами. И говорит вот это, больше ничего, мама словами дорожила, лишнего не говорила никогда.

Любить всю жизнь… Если бы, мама, если бы…

Виталик тем временем стал доставать из носа козявки и прикреплять их к окну, давая каждой матерное прозвище. Оля неожиданно засмеялась, закрывая рот большой рукой, а Виталик, приободренный ее реакцией, стал изощряться.

– Ну-ка! – прикрикнула на него Анна. – Тебя ссадить сейчас в чистом поле? Чтобы пешком шел в монастырь обратно?

– Не-е, я в монастырь не пойду, я к мамке убегу… – спокойно ответил ей Виталик, приклеивая очередную козу.

– Знать бы, где сейчас твоя мамка… – вздохнула Анна.

– Пьет! – ласково проговорил Виталик. – Она напьется, а потом опять придет. У нее этот… забыл… А! Предел! Во! Предел! Ей это… до предела надо… напиться, потом она не может уже…

– Бедный ребенок, бедный ребенок! – запричитали женщины и снова стали копаться в сумках.

Одна ничего не нашла, а другая протянула Виталику носки, новые, серые, с этикеткой.

Виталик недоуменно покрутил носки и отдал их женщине обратно.

– Не, это мне не надо! У нас барахла, знаешь, сколько! Нам мешки тащут! Одежи хватает!

– Виталик… – покачала головой Анна и, спохватившись, замолчала. Она же не хотела называть мальчишку по имени. Почему? Не хотела, и все тут, без объяснений. А вот вырвалось.

Виталик, тонко чувствующий, как зверек, перемены настроения и отношения к нему, тут же повернулся к ней и пытливо заглянул в глаза.

– Скоро приедем? – спросил он, словно спрашивая о чем-то другом.

– Это мы только на электричку едем, – объяснила Анна. – А там еще на автобусе. К вечеру, надеюсь, доберемся.

– Ой, дай Бог здоровья тебе, матушка! – Женщины, засобиравшиеся к выходу, стали кланяться Анне.

Она замахала на них руками.

– Да вы что! И вам дай Бог здоровья!

– И чтобы все у тебя было хорошо, матушка. И мальчику чтобы здоровья и всего… – Женщины не знали, что еще сказать и пожелать, просто кланялись и крестились.

Анна от неловкости даже привстала. Наверно, она что-то не так понимает. Или вообще ничего не понимает. Жила-жила, не понимала, вот теперь в монастыре то ли живет, то ли пережидает свой срок, отпущенный ей на земле, и тоже ничего не понимает.

Она оглянулась на Олю. Та сидела, притихшая, молча теребила букет цветов, лежащий на соседнем пустом сиденье.

– Боюсь я… – проговорила Оля, видя, что Анна смотрит на нее.

– Чего?

– Боюсь, что Дионисий передумает… И что дом не построю… Как я там буду жить, там все черное, горелое…

– Убрать можно все горелое, Оля. А жить в бане… первое время… А там потихоньку отстроешься… Ты молодая, здоровая…

– Ну да, – шумно вздохнула Оля. – А он?

– Ну что – он? Поедешь к нему, встретитесь, поговорите…

Анна с трудом верила в то, что говорила. Как Оля, рванувшая из монастыря, где ей было сытно и была крыша над головой, в неизвестное, сможет пережить его отказ? А он наверняка откажется, судя по всему. Но ведь в этом и жизнь. В этом и отличие ее от небытия. Любить, не любить, расставаться, встречаться, переживать, страдать, мечтать… Пока мы живы, наша жизнь наполнена этим.

– Дай-ка я посмотрю рану твою. – Анна слегка побарабанила пальцами по голове Виталика. – Ты вообще в этом году голову мыл?

– Мыл.

– Когда?

– Когда дядя Гена спал… нет, дядя Костя!

– Ясно. Рот открой. Ох, ты как щеку-то прикусил… Не болит?

– Не! – засмеялся Виталик, очень довольный ее вниманием, и придвинулся поближе. – Всё чики-пуки! Я пожрал, не болит! Если где болит, надо выпить или пожрать! Все пройдет!

– Я поняла. Книжку можешь начинать писать – добрых советов. Ты уже много что можешь людям посоветовать.