Андрей Геласимов - Год обмана

Она махнула в мою сторону рукой, повернулась и пошла дальше. Мне пришлось ускорить шаг, чтобы ее догнать. Еще эта лошадь вечно отталкивала меня к деревьям. Чуть глаза себе не выколол, пока ее догонял.

– О чем ты тогда думал?

– Я? Я думал о том, как бы тебя поцеловать.

– Перестань.

– Нет, правда. Ты была такая классная в белом свитере…

– Да не было у меня никакого свитера! Откуда ты его взял?

– Я его ниоткуда не брал. Он был в тот день на тебе. Можешь мне смело поверить.

– Это почему?

– Что почему?

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что я все помню.

– Все?

– Каждую минуту.

– Не может быть. – Она остановилась и смахнула снежную пыль с моего лица.

– Почему не может быть? Правда. Хочешь – проверь.

Она задумчиво нахмурила брови:

– Что у меня было на голове?

– Ничего. Ты ничего не надела. В тот день ударили заморозки, но ты забыла надеть шапку. Все думали, что зима уже кончилась.

– Правда? А я не помню.

– Ты сдавала зачет по танцу, и я заехал за тобой в институт. Потом мы разговаривали про гомосеков.

Она сделала удивленное лицо.

– Потом мы заехали за маленьким Мишкой и отправились сюда. Но дорога подмерзла, и нам пришлось идти довольно долго пешком. От этого у тебя замерзли уши.

– Фантастика, – сказала она. – Ну у тебя и память.

– Зато я не помнил то место, где упал.

– А потом?

– Потом мы пили горячий кофе, и это было хорошо.

– А дальше?

– У меня возникли проблемы с Рыжиком.

– Ты даже имя помнишь.

– Такие вещи не забывают. Попробуй скажи Рамилю, как зовут его сегодняшнего жеребца, а потом проверь лет через пятнадцать.

– Ты думаешь?

– Ну через десять.

– Хорошо, и что было потом?

– Потом я упал, и ты меня поцеловала.

– Подожди, подожди. – Она засмеялась и погрозила мне пальцем. – Это ты меня поцеловал.

– Я?

– А кто же еще? Набросился на меня как животное. Я думала – ты решил меня изнасиловать.

– Я не насилую девушек в белых свитерах.

– Ты точно уверен, что это был именно белый свитер?

– Сто процентов. Я никогда до этого не видел, чтобы свитера выглядели так сексуально.

– Вот видишь, – снова засмеялась она. – Сам признался, что был озабочен.

– Может быть, – сказал я. – Но потом-то ты меня поцеловала.

– Я?

– А кто же еще? Наклонилась и поцеловала.

– Ну это, наверное, как-нибудь так случайно вышло.

– Ни фига не случайно. У тебя знаешь какое серьезное было лицо.

– Какое? – Взгляд ее вдруг изменился.

– Вот как сейчас, – сказал я.

Она снова что-то поправила на своей лошади.

– Смотри. – Я показал рукой в сторону запорошенных снегом кустов. – А вот и наш конь.

Он спокойно стоял на одном месте и время от времени переступал с ноги на ногу, позвякивая уздечкой.

– Вот мы его и нашли, – сказал я.

Она сделала шаг ко мне. Я смотрел на нее, не шелохнувшись.

– У тебя тогда тоже было вот такое лицо, – сказала она, и ее глаза оказались рядом с моими. – Помнишь?

– Нет, – успел шепнуть я.

– Врешь.

Она прильнула к моим губам так сильно, что у меня закружилась голова. Еще секунда – и мы бы упали.

Следующие несколько дней Рамилю пришлось отшучиваться от бесконечных намеков на его приключение.

– А я как увидел тебя на нем, – говорил Репа, – сразу подумал: «Ну надо же, как сидит! Точно влитой!» У тебя, случайно, не было родственников-кавалеристов? Что-то в тебе такое все-таки есть.

– Давайте, давайте, – пожимал плечами Рамиль. – Отоспитесь на мне. Ваш праздник.

– У него, наверное, бабушка была кавалеристом, – подхватывал кто-нибудь другой.

– Да-да, – соглашался Рамиль. – Она служила в армии у Буденного. Конем. А тебя, кстати, в лесу с нами не было. Так что можешь отдыхать.

– Но я так живо все это представляю. Ты у меня прямо перед глазами стоишь. А может, она у тебя работала наездницей в цирке?

– Открою вам, ребята, секрет. Я по натуре всадник.

Так продолжалось довольно долго. Они мучили его буквально с утра до вечера. Передышку он получал только во время репетиций.

Нам с маленьким Мишкой в эти часы совершенно нечем было заняться, поэтому обычно мы тоже сидели где-нибудь в углу. Я не очень много понимал во всем этом их театре, но все равно делать было нечего. Так что мы спокойно ждали, когда закончится репетиция и можно будет заняться чем-нибудь интересным.

Впрочем, наши «артисты» тоже не сходили с ума от счастья на этих самых своих «репетициях». Они много спорили, иногда ругались. При этом обзывали друг друга такими словами, за которые среди нормальных людей легко можно было схлопотать в бубен. Однако они никогда почему-то не обижались. Сначала кричали визгливыми голосами, могли бросить в кого-нибудь чем придется, а потом спокойно пили на веранде чай и подсмеивались друг над другом. Лично мне нелегко было понять привычки этих людей.

Стоило одному из них произнести: «Чехов хотел сказать вот это», как тут же кто-нибудь другой отвечал: «Пошел ты в зад!» – «Это почему?» – спрашивал первый и немедленно получал в ответ: «Потому что он не был таким идиотом, как ты!» Они могли ругаться так очень долго, но почти всегда спор завершался одним и тем же выводом, что Чехов был гений и что «за свой базар он отвечает».

Я, честно говоря, не всегда был с ними согласен. Не в том смысле, что Чехов «не отвечал за свой базар», а в том, что он был вот такой уж вот гений. На самом деле, когда они не ругались или не обсуждали развод Брюса Уиллиса и Деми Мур, я изо всех сил старался следить за тем, что происходило у них в этой пьесе. Я очень честно старался. Настолько честно, что даже попросил однажды у Репы его текст. Но там ничего не происходило. Я специально взял текст, чтобы посмотреть, как там было у Чехова, но в пьесе все было точно так же, как и у них. То есть там ничего не было.

Они ходили из угла в угол со скучными лицами и произносили длинные монологи, от которых маленький Мишка почти всегда засыпал. Я вообще заметил, что по его реакции можно смело судить о том, что хорошо и что плохо. Например, когда кто-то принес компакт с музыкой Моцарта, Мишка прыгал вокруг музыкального центра, как обезьянка. Бетховен прошел у него на «ура». Вивальди заставил его сидеть тихо, как мышка. Элвис Пресли превратил его в настоящего черта. Он раскачивался на своих маленьких ногах, запрокидывал голову, делал невероятные движения. Мы все собрались вокруг него и хохотали минут пятнадцать. Такое пропустить было нельзя.

Пьесу Чехова в исполнении моих новых друзей можно было пропустить почти полностью.

Они продолжали ходить со скучными лицами, сидели на стульях, смотрели друг на друга и куда-то под потолок. Каждый раз, как они смотрели под потолок, у них возникала долгая пауза, а потом кто-нибудь обязательно говорил: «Гениально», и они все повторяли как заведенные: «Гениально! Просто гениально! Чехов был гений!» Видимо, им нравилось, когда удавалось вот так помолчать.