Наталья Рубанова - Сперматозоиды

Сане страшно: ей кажется, будто она прижимается к Смиту, но его очертания размываются. Коснуться плечом пустоты – это что-то новенькое: «Буся! – кричит Сана. – Буся-а!..»

Через сорок минут электричка подъезжает к граду Ж.: такому же серому и унылому, как и большинство подстольных аппендиксов. Местечко (оно же станция Обираловка, увековеченная графом Т.) кажется Сане знакомым. Как будто она уже ходила тут… – или лежала?.. – как будто что-то нехорошее случилось здесь с ней… А вот тебе, детка, последняя загадка сфинкса: какая мода пошла от Анны Кэ? «И не вздумай хныкать, – осекает ее буся. – От Анны Кэ, чтоб ты знала, туфли на платформе остались: мой размерчик, гляди…» – буся приподнимает подол и показывает Сане всамделишную игру в классики. «Но ты же мертвая, – мотает головой она, – ты мертвая и существуешь только в моем воображении!» – «Ну ты и воображала, – усмехается буся, перед тем как исчезнуть, – ну и воображала!» Сана щиплет себя за руку, выходит на привокзальную площадь и осматривается – газетный киоск, автобусная остановка, рынок, аптека («…ты, когда будешь затягиваться, скажи «аап», а на выдохе – «теэка», и точно глюканёт!»): а как ты хотела? – так и хотела … – и садится в маршрутку: шесть остановок до улицы, нужной ей – да вот оно, щастье: домик-крошечка! Вид на пустырь бессловесный, небо в алмазах зато.

Да, Сана выходит на «Курской»: да, Сана едет в подстольный град, где скворечни дешевле, чем в граде стольном, а потому стоит на перроне, нервно теребя маленькую бутылочку Catto’s (электричка должна появиться с минуты на минуту), и не сразу замечает все тот же бусин фантом: «Как ты могла, Саночка? Виски на вокзале… Тебе не кажется это дурным тоном? Что бы сказал отец!..» – «Почему ты ушла насовсем? Почему не приходила так долго?..» – у Саны трясутся плечи, Catto’s летит в урну, а буся кричит: «Наш гробунок! Давай-ка, шевелись… Так и быть, разомну кости, не то опять одна в этой Ж. дел натворишь, а квартиру не снимешь!» – «Но это же «Москва – Петушки»!» – слабо сопротивляется Сана. – «Какая разница? Электричка идет в Ж.!» – буся удивленно поднимает брови: ни дать ни взять Анна Кэ!.. А после поезда она стала, пожалуй, даже красивей, замечает Сана и заходит в вагон, где честной планктон бьет ее диалектом серпа и молота с карачаровским душком-с [67]: под дых, под дых.

Не чуя себя, протискивается Сана к бусе (как она могла опередить ее и откуда тут вообще место?), а потом, нашептывая hand-made-мантру, садится к ней на колени: «Е-ха-ли мед-ве-ди на ве-ло-си-пе-де…в ямку провалились, ОМ!» – все так, все так же, как в детстве, когда буся, легко подбрасывая ее в воздух, пела, а Саночка с замиранием сердца ждала заветного «в ямку провалились!»: вот сейчас буся – как всегда, в самый неожиданный момент, – расставит коленки, и Сана, проваливаясь, слегка зависнет над полом, а когда, как ей покажется, почти упадет, окажется ловко подхваченной, и все – ОМ!money… – сначала: «Е-ха-ли мед-ве-ди на велосипеде…» – С Новым годом, Саночка! Спой Снегурочке «Елочку»! – «Хуй вам, а не елка!» – отглаголит в ответ нехитрую истинку sex-shop очередного тысячелетия; «В Новый год с новыми проблемами!» – прослоганирует Сеть; «Вы еще не купили новый стеганый чехол для любимого чайника?..» – покачает головкой мальчик-зайчик: Санин переезд в подстольную совпадет чудесным образом с happy new year.

Она, несмотря ни на что (а может, так: не смотря, не глядя – зажмурившись), чувствовала себя почти счастливой. «Почти», потому как чуть-чуть – считается: да только чуть-чуть , собственно, и считается. Квартирка-квартирка, повернись ко мне передом! Что мне обои твои, что – краны, что Blattella germanica [68]? Вот же она, неприкосновенность частной жизни – горстями есть, не подавиться б.

Вещей у Саны не так уж много – в основном книги да диски; мебель же и прочая дребедень погружены в заказанную «Газель» и – «Ссс вэтэрррком, кырасссавыца?» – доставлены тридцатого декабря в град Ж. Тридцать первого же, после распаковывания мешков и чемоданов, Сана крутила «Олимпию» Лени Рифеншталь, слушала под перуанские мотивы (диск П.) онемеченную речь Значительного Лица – и потому та чудесным образом не раздражала, да медитативно щелкала пультом (если Сану спросить, что именно она видела, едва ли она ответит), ну а первого достала подсвечники – один белый, другой розовый – и зажгла аромалампу: чампа, любимый цветок Кришны [69], Dead Man’s fingers [70]: странные все-таки существа – люди, надо же так назвать… Есть разве что-то чудесней запаха этого, тропической свежести этой – лучше?.. Другими словами: соединения сложных эфиров нетерпеноидных да кислот алкановых-алкадиеновых – есть ли?.. Сана не знает, хотя, возможно, тени: да-да, возможно, тени и лучше , тени на потолке, похожие, если позволить себе сдаться, с треском провалившись в мечты, на те самые облака, танцующие над морем, к которому они с П. так и не поехали.

Сана лениво потягивала Catto’s под «Анатомию» [71], вспоминая концерт в ЦДХ, куда частенько бегала раньше (как, впрочем, и в Музей кино, пока тот не закрыли) и где появлялась теперь лишь изредка: все меньше сил оставалось на то, что по-прежнему называлось искусством («арт-продуктом», хрюкали худmanager’ы с дипломами кульковиков-затейников [72]) – да и зачем тратить время? Как ни крути у виска, ничегошеньки с душой-то ее не резонирует. Из всех залов и галерей выходит Сана скорее опустошенной, нежели наполненной – и киноклассика уж не та, и авангард приелся. Что-то чужое, чуждое стоит за всеми этими «art-высказываниями art-объектов»… Иногда Сана чувствует, будто вместе с «продуктом искусства» в нее вставляют кусок чьей-то пластмассовой боли – ядовитые испражнения не ведающих покоя душ, прячущихся под масками музыкантов и прочей сволочи , как сказал бы царь Питер [73], не то что не прибавляют ей, и без того чуть живой, сил, а, скорее, отнимают последние.

Осмысленный пока лишь на бессознательном уровне, расстрельный список Саны день ото дня пополнялся (и первыми «тремя китами», на которых стояла когда-то планетка ее воображения, стали, увы, Шнитке, Каурисмяки и Дали): в какой-то момент она почувствовала, что физически, до спазмов в горле, не может воспринимать то, что когда-то любила. Все чаще – как любой, впрочем, «неофит» – задумывалась над тем, имеет ли право художник впрыскивать в душу user’a hand-made-рвоту, класть на лопатки двуногого, не способного к созданию объектов и смыслов лишь потому, что является проводником – и не более, не более – некоей энергии… «У медиума просто ширина потока в разы больше [74], – скажет потом Полина. – Важности, которую на шарике этом одаренности придают, не существует. Талант – следствие подключения биомеханизма к мощному энергоинформационному каналу, вот и все…». И все : «Папа, а зачем нам такие большие ноги?» – спрашивает маленький верблюд взрослого. – «Мы корабли пустыни, сынок. Мы идем день, два… Много дней, мы никогда не устаем!» – «Папа, а зачем нам такие большие горбы? Для чего они?» – «Мы корабли пустыни, сынок! Мы можем обходиться без воды долго, очень долго!» – «Папа, а на хера нам все это, если мы в зоопарке?..». Сперматозоиды, сжала виски Сана, ничего своего: мясные компы с думалкой, профессионально обученные страдать и бояться… А в небе Сирокко с Бореем сошлись [75]: Сана поставила «Зиму» и подошла к окну – а ведь облака, Смит, похожи на белых крыс… крыс, нанизанных на шампур, вздрогнула она, и неожиданно заскулила. Да, П. все еще хотел ее видеть, и это не было бы настолько банально, кабы его ж.не уехала с киндерами в Тулу – не в ту , тольтекскую [76], не в то время , а жаль, жа-аль, ведь, коли точка сингулярности действительно существует, вероятность того, что его ж.принесут в жертву, до сих пор остается… Сана гнала, гнала, конечно, подобные мысли, и все же… И все же ( потирая руки ): если так называемое пространство вариантов вмещает в себя бесконечное количество секторов, если User силой мысли волен «высвечивать», будто фонариком, тот или иной сектор и попадать туда, куда, как ему представляется, именно сейчас необходимо, то его ж. – в одном из ее, Саниных, секторов – вполне может претендовать на роль примы в ритуальном жертвоприношении… Ок, пусть э т о сделают не тольтеки, ок: пусть ее ожиревшим сердцем займется ацтекский жрец – пусть вырвет его в главном храме Теночтитлана, ничего страшного … Так думала Сана до тех самых пор, пока не услышала: «Дай червонец!… Да я, хошь, презику [77]башку оторву – похмели, ну чо ты! Да я за тя молиться буду – у меня ж иконка есть…» – «Когда презиком станешь, тогда и дам»: цок-цок, тетка, перецок.