Елена Вернер - Купальская ночь

– Ты обещала. Мы договорились.

Она подскочила, стала одеваться. Сказала мужу, что к соседке на пять минут, накинула платок, полушубок, валенки, выскочила на двор. Потопталась у курятника, зашла – и недрогнувшей рукой свернула головы двум курам. А потом побежала.

На краю деревни она перевела дух, всматриваясь в белое поле. Она не сразу увидела их – ждущих на том же месте, где расстались. Волк и волчонок. И почти с радостью направилась к ним. Когда она подошла ближе, волк настороженно встал, волчонок завертелся рядом.

– Вот… Прости, что так долго… – и кинула им обе куриных тушки. Волк пугливо отскочил в сторону, но тут же щелкнул зубами, подхватил одну курицу, другую, и резво затрусил обратно, к краю поля. Волчонок, высоко подпрыгивая в сугробах, припустил за ним.

Анна Витальевна стояла и улыбалась…

А вернувшись домой, сокрушенно поведала мужу, что в курятник забралась лиса и утащила двух кур. Что, в общем-то, не было такой уж сильной неправдой.

Костя умел рассказывать. Без театральщины, негромко. Катины глаза вслед за ним видели выстуженную февральскую ночь, когда по дороге метет белая крупа, Катина кожа ощущала покалывание морозного воздуха – хотя в кухне висела духота. Из-за ливня нельзя было распахнуть окна и впустить в дом мягкость июльской ночи.

Костя улыбнулся Кате и незаметно сжал ее пальчики. Словно в ответ на это, в кресле шевельнулась Алена. Она подсела к столу, и в дрожании свечи стало видно ее лицо. То ли от усталости, то ли от переживания Костиного рассказа, оно стало еще выразительнее. В скудном свете пляшущего свечного огонька черты ее были ярче, от ресниц падали длинные трагические тени, синева залегла на тонких веках, а губы налились темной кровью. Катя с трудом узнавала ее. Но от взгляда на Костю на Аленино лицо набежала тень, как от дурной мысли.

– Мам, ты как? – Катя внезапно подумала, что ей нехорошо.

– Я? Нормально. Почему ты спрашиваешь?

Катя пожала плечами. В этот момент Костя сообразил, что стало тихо – перестал дождь. Он быстро поблагодарил Алену за ужин и заботу, натянул почти просохшие вещи и, шепнув Кате «до завтра», ушел. В вечерней воцарившейся вдруг тишине звонко хлопнула о косяк калитка.

Катя тут же обернулась, почти подскочила к матери, улыбнулась:

– Ну? Ну как?

– Что «ну как»?

– Костя! Как тебе Костя? Ты же хотела его увидеть? – чуть не приплясывала от нетерпения девушка. Алена качнула головой. Неопределенно. Распахнула окно, впуская влажный запах ливня, теплой земли, листвы.

– Сколько ему лет?

– Двадцать два вроде бы. А что?

Алена поморщилась:

– Голова разболелась. Это все жара…Давай-ка спать…

Она легонько поцеловала Катю в лоб и скрылась за дверями своей комнаты, оставив дочь в полном недоумении.

Назавтра была суббота. Заспанная, еще не вполне проснувшаяся, Катя вышла на крыльцо, чувствуя, как от солнечного света хочется чихать, и босиком направилась к калитке. Только на полпути она сообразила с разочарованием – суббота. А значит, пуст сегодня почтовый ящик, расчудесный ящик в веселую желто-оранжево-зеленую полоску. Костя сколотил и выкрасил его вот уже как полторы недели, как только обнаружил, что в старом, жестяном и синем, дно проржавело до дыр. Ящик висел в ограде, а на улицу теперь выходило только широкое отверстие – куда шире, чем нужно для газет и писем. Костя сделал его специально, чтобы готовить Кате маленькие сюрпризы. Он успевал, пока она спит, перед работой оставить там букетик аптечной ромашки, или смешной рисунок с надписью «Утро!», корягу, газетный кулек с диковинной желтой малиной, уродливую картофелину, а когда выкраивал копейку, то и какое-нибудь роскошество типа «баунти». Утром первым делом она выскакивала во двор и обязательно заглядывала в почтовый ящик в ожидании весточки от него. И каждое утро нехитрый сюрприз убеждал ее снова и снова, что Костя Венедиктов – особенный, и других таких нет.

Но по выходным Костя на работу не шел, и ящик оставался пустым. И неважно, что они встретятся через полтора часа, Катя все равно немножечко расстроилась. Самую малость. Направившись к умывальнику, висящему на вкопанном в землю столбе, Катя припоминала, что вчера Костя напустил на себя таинственный вид и пообещал сегодня большое путешествие. Он обещал зайти за ней в полдень, и девушка с надеждой покосилась на калитку. Но нет, еще полтора часа… Внезапно, плеснув в лицо остывшей за ночь водой и окончательно проснувшись, Катя вспомнила вчерашний ливень, Костю на их кухне, и ее залихорадило. Не терпелось узнать, что же думает Алена по этому поводу. Узнала она его? Каким он ей показался? И втайне Катя опасалась материнского вердикта. Так что когда выяснилось, что Алена по-прежнему мучается мигренью, приставать к ней Катя не стала. Захочет – сама скажет. Хотя, подумалось ей тут же, мама не так уж и разговорчива. Если мы никогда не обсуждали мужчин и само явление любви, почему я решила, что теперь это изменится? Скорее всего, как обычно оставит свое мнение при себе.

За завтраком девушка только чуть-чуть поковырялась вилкой в мелкой жареной рыбешке, которую Алена успела наловить до ее пробуждения. Так мама, видно, пыталась избавиться от боли, или достигала нирваны, кто ее разберет. Кате и самой бы не мешало ее достичь. А пока едва хватало сил вытерпеть оставшийся час до прихода Кости, чтобы, раз уж Алена молчит, обсудить вчерашнее с ним.

– Можно, я тебя расчешу? – неожиданно спросила Алена.

Девушка изумилась. Когда-то раньше Алена действительно расчесывала ей волосы: перед школой и перед сном. И Катя любила эти мирные минуты, когда материнские руки легонько скользили по ее голове, массируя и поглаживая. Но с тех пор прошло много времени. Слишком много, чтобы просто так вернуть забытый ритуал.

И хотя Кате хотелось бежать в комнату и предаваться метаниям (что надеть… куда поедем… придет вовремя или опоздает… сколько-сколько сейчас минут?), она только неуверенно пожала плечами. Алена тотчас взяла частый гребень и, став за спинкой стула, принялась распутывать ее волосы. Черные пряди еще с вечера слиплись потускнели, и, когда мать разложила их ей по плечам, Катя с волнением почувствовала исходящий от них запах реки. Ей живо представился розовый от всполохов пламени песок на дальнем пляже, и Костя, и она затосковала. Погрузившись в воспоминания, плавно перетекающие в смелые мечты, Катя не сразу заметила, что Алена расчесывает ее не как всегда. Она не водит гребнем от корней до концов, чтобы каждая прядь разгладилась и заблестела, а методично делит волосы на пробор, царапая острыми зубьями по коже, потом перекидывает часть волос, и делит снова.

– Мам… – убедившись в своей правоте, нахмурилась Катя. – Как-то странно ты меня расчесываешь…