Дарья Хитова - Посидим, помолчим

–Завтрак только что закончился, а обед начинается с часу тридцати и до пятнадцати тридцати. Около моря стоит наше кафе, там вы можете перекусить, если хотите. – сказал регистратор, щёлкая мышкой по компьютеру. Он протянул записку с расписанием работы столовой. Меня эта новость крайне расстроила, как и мой живот, который принялся урчать на весь холл. Родители поблагодарили регистратора, и мы вернулись за чемоданами.

Нас заселили в самый длинный и широкий корпус, который я только встречал. Он находился где-то в глубине парка рядом с закрытым бассейном, который на тот момент был на ремонте, о чём и говорила висевшая на двери табличка. Второй корпус выглядел идентично первому. Мне стало любопытно, как же всё выглядит внутри в нашем номере. О…а как же приятно предвкушать нечто новое и неизведанное, когда стоишь перед дверью номера и пытаешься его открыть.

–Не открывается. – нервно сказал папа, в сотый раз проводя картой.

–Давай моей. – предложила мама. В итоге, мы стояли так и тыкались с этими картами, как лохи, пока мимо не прошёл какой-то мужчина и не показал нам как надо.

–Ого, спасибо. – сказала мама. Мужчина кивнул в ответ и ушёл, а я торжественно толкнул дверь «222» и замер прямо на пороге.

–Афигеть! – воскликнул я, увидев прямо перед собой широкий и просторный балкон с видом, не поверите, на море! Я бросил чемоданы и вышел на балкон: он находился прямо над козырьком центрального входа, у стены стоял топчан, а справа была прикреплена сушилка для белья. Теперь мне хотелось пригласить не только Льва Николаевича, но и Ивана Ивановича Шишкина, чтобы он смог запечатлеть этот пейзаж: высоченные пальмы клонились слегка к земле, выстраивая зеленую арку, через которую просачивались отблески моря. А чайки лавировали и гоготали, как остервенелые, будто крича: «Смотрите, как мы свободны! Свобода! Свобода! Свобода!». Я представил, как с разбега прыгаю с козырька и взмываю вверх в чистое голубое небо, в котором нет ни единого облачка или намека на дождь. Я бы превратился в чайку и пролетел, разрезая воздух на части, над гладью моря, а плеск волн напевали бы мне песню о мире морском: «В мире морском, в мире морском, в мире мо-о-орском…». Я тогда вообще отказывался верить в истинность этой красоты, но всё-таки поверил, когда мы, наконец, отправились на пляж.

Территория пляжа была разделена бунами на три сектора: лягушатник, аэрарий и обычный пляж с шезлонгами и белыми зонтиками. Только тогда я не знал, что буна – это мостик, с которого все спускаются к морю, а аэрарий – место с шезлонгами под навесом. И теперь я не знаю, зачем вообще принялся писать с таким маленьким словарным запасом, но не суть.

Не знаю знакомо вам это или нет, но когда ты приезжаешь со своей семьей куда-то отдыхать, тебе автоматически становится интересно, есть ли там люди твоего возраста. Надеюсь да, потому что, зайдя в прохладную воду, я задался этим вопросом и стал рассматривать людей на пляже. Вообще, я сам по себе люблю наблюдать за людьми: их мимикой, жестами, тембром голоса, реакциями и эмоциями. Сам того не замечая, я всегда сажусь на те места, где хороший кругозор и наблюдаю. Возможно мне нравится контролировать ситуацию, потому что я не чувствую себя уютно среди людей. Не знаю. Короче, стоя в воде и ощущая гальку под ступнями, мне стало жизненно необходимо узнать, есть ли в этом пансионате подростки. И никакой цели знакомства поначалу я не преследовал. Учтите это. По итогу, я никого не нашёл на пляже, искупался и, как только прилёг на шезлонг, тут же уснул, а проснулся, когда уже заходили на обед в огромную столовую, где, слава Господу, работал кондиционер.

Справа от входа стоял административная стойка, а рядом с ней пианино, выкрашенное в оранжевый цвет и служившее, скорее всего, декором. Нам показали наш столик и мы прошли к нему. Я подпёр рукой подбородок и снова стал разглядывать, иногда говоря что-то родителям. Людей была целая туча и все они одновременно разговаривали друг с другом, а затихали только тогда, когда официанты приносили обед. После этого начинали стучать вилки, ложки и стаканы, что очень раздражало. Я хотел есть, спать и тишины. Всё. Но, к счастью, моё внимание привлекла какая-то девушка примерно моего возраста. Я предположил, что ей восемнадцать. По её густым бровям, тёмным волосам и карим, почти чёрным, глазам, я определил, что она армянка, хотя точно я этого знать не мог. Она сидела с серьёзным видом и накалывала вилкой горошек. Я понаблюдал за ней ещё с минуту, пытаясь отгадать возраст, а потом понял, что это всё это бессмысленно и мне это вообще ни к чему.

После обеда мама не приняла моё предложение о дневном сне в номере, и мы снова отправились на пляж, где я опять уснул, но, к сожалению, на солнце. Мне почему-то снилась школа и одиннадцатый класс, а потом я резко оказался в художественном магазине. Стоя переда акриловыми красками, меня атаковывала дилемма – я не знал какой выбрать оттенок зелёного. При этом, люди, вечно слонявшиеся около меня, торопили и твердили, чтобы я поторапливался, иначе магазин закроется. Я помню, как стою перед несчастными, как и я, тюбиками с акрилом, крича мне: «Выбери меня! Меня!», и не могу двинуться с места. В общем, я выбрал оттенок, но купить не успел, как и те недовольные люди. Проснувшись, у меня горел весь живот и грудь. Я намазался жирным слоем солнцезащитного крема и сел под зонт, всё ещё ощущая неприятное жжение.

Вечером после ужина, когда беспощадное солнце уже оставляло свои последние лучи на горизонте, мы расследовали территорию пансионата и много чего узнали. А конкретно: одна баскетбольная площадка, старая и разломанная теннисная площадка, спортзал, бассейн, два фонтана, игровой клуб, библиотека и кинотеатр. Последние три пункта находились в одном корпусе. Я мысленно сделала себе пометку сходить в библиотеку, хотя где-то в глубине своего сознания я понимал, что, конечно же, этого не сделаю и пролежу пластом на пляже весь отпуск.

13:43 2 дня

Официантка поставила перед моими глазами грибной суп и запах свежего, только что сваренного второго блюда, ударил мне в нос. Я сглотнул слюну и принялся к трапезе. У родителей был их любимый и обожаемый борщ, который я так презирал. Он всегда кажется мне недосоленным, даже если хорошо посолишь. Пока я ел суп, я снова наблюдал за людьми в столовой. Например, за столиком рядом с нами сидела семья, у которой был маленький ребенок, прям младенец (к счастью, он не плакал); с противоположной стороны сидела какая-то пара, причём у обоих были короткие стрижки, отчего я сразу не понял, что одна – девушка. На востоке был столик, занятый какой-то бабулей. Она напомнила мне мою родную бабушку, но всё-таки моя выглядела повеселее, а она показалась мне одинокой. Каждый раз, когда она подносила чашечку к тонким, накрашенным розовой помадой, губам своими морщинистыми руками, а потом ставила её обратно на блюдце, взгляд её был пустой и грустный. Мне было её жаль, потому что мне казалось, что я понимаю её чувства. Когда-то я тоже сидел в классе с таким же пустым взглядом и ни о чём не думал. Меня уносило далеко в себя, где я медленно догорал, как церковная свеча. От этих воспоминания я вздрогнул и быстро отогнал эти мысли. Но мне кажется, именно тогда я понял, что хуже смерти может быть только вечное одиночество.