Самсон Траворуб - Мешок чепухи

– Но кожура! – и снова возопила: – Кожура, господа, это моветон! В благоприятном обществе…

Тут меж ней и Иваном Эдуардовичем, человеком с тремя средне-специальными образованиями, шмякнулся, наконец, серый кот. Он грязно выругался заплетающимся языком и пошёл обратно в закусочную, так и не пробравшись в будуары возлюбленной.

– Ладно, – перебила себя Мыша, чем едва не прервала рассказ. – Ты! – указала она остриём ножа на вспотевшего якобы от волнения Ивана Эдуардовича.

– Я! – бодро крикнул он. – Иван Эдуардыч! Того-то года рождения! Там-то там-то! Там-то там-то! Три средне-специальных образования! Не имею! – горькие слёзы потекли из его коричневых очей. – Не состою. Не привлекался… – и заплакал совсем уж навзрыд, после чего надел ведро на голову и забегал по двору, стуча по нему лопатой и восторженно выкрикивая: – Бон! Бон! Я – тромбон! Бон! Бон! Я – тромбон!

Презрев его, Мыша по запаху повела толпу к подвалу, но у самых ступеней клоун подставил ей ножку, и она упала, страшно изломав лицо. Врачи увезли её на машине. Пожав плечами, разошлись и пожарники с милицией. Клоун вернулся в клеть, и больше его никто не видел. Старушки умерли. Дети подросли и тоже умерли.

Так осуществился коварный план Ивана Эдуардовича.

Как-то раз селёдка поехала на море и забыла купальник. Семён же Яковлевич на море никогда не был. Зато была у него жена. И ещё некрасивая дочка, которая постоянно совала грязную руку то в нос, то в рот, глупая.

Семён Яковлевич бил по обыкновению сначала её. «Порядок, – он говорил, – долженствует во всём находиться». Бездарный поэт написал про Семёна Яковлевича стих в газете. Вот этот стих:

«О, Семён ты, да Семён Яковлевич,

Ты и жену бьёшь свою, и дочку;

И на работу ходишь, и начальство тебя хвалит,

И я вот стих про тебя написал»

Лежит жена Семёна Яковлевича под кроватью и думает: «Вот, был у меня рубль. А если б два было бы? Я бы тогда рупь потратила. И был бы рубль у меня. А если б два было? Я бы тогда рупь потратила. И был бы рубль у меня. А если б два было? Я бы тогда рупь потратила. И был бы рубль у меня. А если б два было? Я бы тогда рупь потратила».

Семён Яковлевич в это время рядом лежат и свеклу сырую ломтиками режут и в рот отправляют.

А на кровати дочка сидит и с каким-то кривоглазым жуликом в карты на раздевание играет. И всегда проигрывает.

– Чего это ты, дочка, проигрываешь? Плохо я тебя воспитал? – рычит из-под кровати Семён Яковлевич, доев свеклу, а жена за его нос держится и плюёт на кровать снизу. Да что уж, он и сам горазд был поплевать.

Схватил тут жулик голую некрасивую девочку и шасть в окно!

«Сонечка! Сонечка!» – это мать её кричит и Семёна Яковлевича жена. Сонечка – это так ласково они называли окно в сад. Мать дочки Семёна Яковлевича, Семён Яковлевич и жена Семёна Яковлевича побежали в сад, а там в куче удобрений город взошёл.

Семён Яковлевич нашёл престижное рабочее место и предложил руку и сердце матери дочки Семёна Яковлевича и даже жене Семёна Яковлевича.

Подрались как-то жена Семёна Яковлевича и мать дочки Семёна Яковлевича.

1.

Афанасьев, студент, перешёл дорогу и закурил с закрытыми глазами.

– Нет, нет, мой дорогой, не нужно этого.

– Да ты кем себя возомнила?

– Посмотри на себя! Посмотри на лес! Кем ты стал!

– Гражданка Петрова, вы мне мешаете бросать деревяшечку!

Афанасьев выпучил глаза и остекленел.

– Вот тебе, паршивец Афанасьев! – гражданка Афанасьева в запале ударила Афанасьева грудью по лицу.

Афанасьев понял всё и встал на четвереньки. Гражданка Афанасьева залезла в него ногой и поехала.

– Very good! – снимали шляпу чопорные викторианцы.

2.

Когда Афанасьев почесал корове брюшко, гражданка Афанасьева заплакала.

Гр. Аф.: Так-то ты, паскудник чайник с рюшечками. А я тебя вот таким ещё.

Аф, ст.: Ты мне не того! Не того ты мне!

Гр. Аф.: (вынимая из себя тапочки) Ты мне скажи вот что.

Афан.: (раздеваясь) Я тебе всё скажу. Я тебе всё скажу. Я тебе всё скажу. Я тебе всё скажу.

Гр. Аф.: Ах, вот как? У меня мимоза!

Афанасьев бьёт ремнём по гражданке Афанасьевой.

3.

Гр. Афанасьева целует Афанасьева, тот целует свои руки.

– Федечка! Федечка! Ты там много не ешь!

– Какой я тебе Федечка, сукина мочалка! Не поеду я в твой анпернат!

– Федечка, ну проститыменядурустрашныя!

– Да что ж это делается. Нет, вы видите? Да ты чего ж творишь, шифоньерка!

Гр. Аф. Забралась на макушку судье и плевала оттуда через трубочку. Судья трясся и басил. Секретарь схватился за люстру и сплёвывал через ухо.

Афанасьев жонглирует сухарями, а секретарь с люстры жрёт.

Гр. Аф.: (творя непристойности) Федечька, ты там меня не забывай!

4.

Афанасьев, студент, ест щи гвоздём и дует в ус.

Анатолий Степанович – человек очень видный, про него даже фильм сняли. Получил он гонорар и идёт себе домой.

Тем временем Анастасия Семёновна глядит в окно и размышляет о сыре.

«Удивительно, право, как в одном предмете помещается столько отверстий, у меня значительно меньше», – думает она и морщит прекрасный носик.

Наконец, скрипит позади неё дверь, и в комнату тихо входит зубр.

– Зубр! Я так ждала вас! – вскричала Анастас. Семёновна и обняла его двумя ногами.

Тем временем пьяный Анатолий Степ. незаметно путает свой дом с домом Анаст. Семён. и входит.

Анаст. Сем. его не замечает, поскольку влезла головой в зуброву пасть, а Анат. Ст., в свою очередь, не замечает зубра, отчего влазит к нему в зад.

И, значит, Анас. С. голову в пасти зубра держит, а оттуда пьяный Анат. С. лезет и орет благим матом.

– И—и-и-и-и-и-и! – завопила А. С. и съела орешек.

Тогда А. С. сделал примечательный жест и вылез из зубра.

– Я, – говорит, – раньше был так себе, но сегодня, – говорит, – стало иначе все: я переродился и человек искусства. И если и есть в мире шары, то уж точно не по мою шалаву!

– А вы интересный собеседник, – говорит А. С, а у самой зуброва слюна с сережечки капает.

– Я, – говорит А. С., – и на гармонике могу.

– Ах как интересно, – говорит А. С. – А у меня есть вот что.

– Сударыня…

– Каково, а?

– Я, право, в замешательстве, такой мильпардон… Что это у вас там, антресоль?

– Вы не виляйте, А. С.

– Так точно! – крикнул Пушкин из дивана.

Одного еврея трахнули по голове поленом и заставили читать стихи. Мы же придерживаемся иных принципов.

Читать стихи должно лишь подобающим тоном. Возьмем, к примеру типичную компанию. Раиса Семёновна, скажем, слов не любит, ее сразу в оборот надобно, а вот Артур Люхин и Димитрий Никанорович очень их любят, очень любят, очень.

Проснулся однажды Люхин, а в неожиданном месте записка от Раисы Семёновны: «Не ждите, я борозда и бонбоньерка, отправляйтесь в Крым». Люхин будит Димитрия Никаноровича, а тот, оказывается, лишь прикидывался Димитрием Никаноровичем, а был Никанором Димитриевичем, которого все считали погибшим.