Андрей Виноградов - Наследник

«Жми лучше… куда-нибудь, не засоряй жизнь, и так уже две нужны, чтобы весь мусор вывезти».

«Хм…»

Пустое. Больше чем на десять минут старательных попыток провалиться в дрему меня не хватает. К черту. Надо бы собраться с мыслями перед походом в больницу. Вот и собирайся.

С полминуты я весь без остатка отдаюсь наблюдению за симптомами разлада в моем организме. По моим ощущениям, с каждым мгновением он все меньше похож на задумку Создателя. Будто кто-то решил: «А чего тянуть-то?! Разберем в темпе чувачка на детали, и по домам». Мерзкое ощущение. И хотя все это чистой воды фарс, в ванную я бреду с опущенными плечами, понурый. Словом, в образе. Не хуже Петрухи.

Горячие струи душа дарят облегчение, и я думаю, что когда живьем варят раков, то в какой-то… неопределенный момент им непременно должно становиться клёво. Жаль, спросить у них нельзя. Зато можно озадачить английских ученых. Они славятся пытливым умом, особенно если речь о какой-нибудь совершенно бессмысленной хрени.

Сегодня в дýше я вызывающе расточителен. Если правда, что воду город берет из реки, то она на глазах мелеет. Рыбаки в панике, капитаны в ужасе, только рыбе все по фигу, она от рождения под кайфом. Москва-река место мутное. Сироп, о чем бы нас ни заверяли хозяева города. У рыб наследственный кайф, генетический. Вот черт, никогда бы не думал, что могу позавидовать отравленной рыбе. Нет, не так. Рыбе-мутанту, так правильно. Впрочем, если разобраться, никакая это не зависть, дурь в голове, вот о дури и думается.

Я намеренно игнорирую первое сварливое предупреждение, доносящееся из коридора под аккомпанемент шаркающей походки: «Транжирят тут воду как им вздумается». Походка шаркающая, но не кавалерийская, не Понтий Пилат. Заунывный дуэт для нудного, скрипучего голоса с разношенными донельзя тапками. Вместо белого плаща с кровавым подбоем байковый халат в огурцах, давно потерявших природных цвет.

Настало время второго «наезда», к счастью усеченного шумом воды до «…не расплатишься!». Я в ответ громко фыркаю. Надеюсь, что вышло независимо. А хотелось надменно. Надо бы позаниматься фырканьем, столько разнообразных оттенков… Фырк пренебрежительный, фырк уничижительный, фырк недоверия, презрительный… В Интернете наверняка найдется самоучитель. И учителя тоже найдутся.

До выхода из дома еще около получаса. Мне категорически неохота сидеть в приемной. Что за удовольствие – наблюдать за больными, их родственниками, как те переживают за немощных и втайне досадуют на них за болячки. Куда лучше прийти тютелька в тютельку, в крайнем случае минут за пять до назначенного времени. С другой стороны, когда это в больницах принимали вовремя? Все равно умышленно затягиваю завтрак. Делаю вид, что нервничаю, можно сказать, психую. Неловко проливаю кофе, когда же тянусь за тряпкой, то локтем въезжаю в молоком залитые хлопья. Локоть предусмотрительно оголен, не хватает еще свитер вывозить. Слишком жирно будет для невезения. В остальном, по-моему, все получилось натурально.

«Не можешь без своих глупостей, Ванечка. Заигрался».

«Ты не понимаешь, это важная часть плана – разминка. И ты права: это исключительно мои глупости».

«Я, если ты заметил, не вмешиваюсь».

«Ни во что».

«Ни во что».

«Заметил. Целую».

Кофе, кстати, поганенький, растворимый, а кипятка жалко. Жалко, что пролил, чайник, как оказалось, пустой. Времени заново кипятить уже нет. Выходит, погорячился. Хлопья, если и обзавелись привкусом моего локтя, то совсем для меня незаметно. Во вкусе, как обычно, превалирует размокший картон.

«А попросить?»

«Это мелочи… Уф! Вот спасибо тебе. Теперь супер. Это мёд, да? А можно, чтобы хрустели? Волшебница…»

«Говорите, молодой человек, говорите…»

На улице всё без перемен. Все так же, как было вчера, позавчера. Такое впечатление, что уже давным-давно ничего не меняется. Мое робкое пожелание хоть какой-то «живинки», хотя бы на попадающихся на глаза лицах, притупилось от частого пользования. Но и жизнь вокруг в свою очередь утратила остроту. Окружающая стихия нынче только царапает, не режет. Даже кровавая драма на украинском юго-востоке кажется смонтированной в сериал с неизменным набором актеров, статистов. С Сирией еще проще, там все статисты на одно лицо. Меня учили, что искусство объединяет, так ведь безыскусно все. Однако я не забываю, что раны бывают колотыми.

Крамольная мысль «а может, ну его в жопу, это унылое однообразие?!» уже кажется событием, чуть ли ни совершившимся фактом. То есть, по мановению моей простенькой мысли, унылое однообразие прямиком перебралось туда, куда послано.

Мне кажется, что все видят меня, даже если не смотрят. Слышат, чувствуют и не одобряют. Или людям так неодобрительно все равно? Тогда они должны обладать способностью неодобрительно печалиться. Достаточно покачивать головой. Желательно с небольшой и затухающей амплитудой. Ничего, надо сказать, сложного, совсем не бином Ньютона. Я тут же пробую, и шагающий навстречу старшеклассник с сигаретой в зубах вызывающе скалится: да пошел ты, ты мне не отец! Я вообще никому не отец. Надеюсь. Сам пошел, прыщавый ублюдок. Хмыкаю. Хмыками тоже полезно заняться, прекрасный инструмент аранжировки скучного диалога. А что по поводу радоваться неодобрительно? Это сложнее… Да ерунда! Какие сложности?! Я так радуюсь результатам всех выборов, что застыл в понимании их полной бессмысленности. Хуже не стало – вот формула неодобрительной радости. Всякий раз, надо признать, рано радовался. И все же нельзя не признать, что даже неодобрительная радость не позволяет назвать жизнь безрадостной. Если ты не враль. А я не враль. Не до такой степени.

Как-то мне неуютно среди людей одному. Хочется остановиться, завладеть вниманием людского потока (знать бы – как?) и отчитаться перед согражданами: «Про унылое однообразие это я слишком широко размахнулся. По-богатырски. При том, что не богатырь.

«Не по Сеньке раззудилось плечо, размахнулась рука. Наваждение, одним словом».

«Чужое, – еще одним».

«Чуждое», – надоело считать.

Ничего такого на самом деле не думал. И это не от жиру. Смотрите, какой я поджарый. Чего я хочу? Слиться с людьми, влиться в улицу. Почувствовать, наконец, что я не пришлый, что я на улице дома.

Боже, как же безалаберно заселен, как же неуютен мой дом!

В воздухе уже весна, но на деревьях все еще зима. Задержалась, цепляется за ветки, утратив главенство на открытом воздухе. На деревьях зима обычная, а на дороге и тротуаре – московская, особенная, в ассортименте. Жуткое месиво из насыщенной химией грязи. Настоящее рукотворное бедствие. Правда, в этом году начальство божилось пощадить жителей и гостей столицы, не окроплять город гнусными реагентами. Наверное, в этом акте откровенного вандализма по отношению ко всему живому и неживому тоже нет больше нужды, реагенты теперь выпадают вместе с осадками. Собственно они осадки и есть. Выходит, и на деревьях такое же дерьмо, но менее осязаемое, а потому не так раздражающее. Уж точно не обувь. Неужели я единственный «жук-вредитель», кто разгадал смысл акции по «великодушному» отказу от химии?