Марта Кетро - Книга обманов (сборник)

«А и возьму – чего ж не взять? Это же как лисичкин хлеб». Ольга вспомнила, как бабушка, когда ходила в лес за шишками для самовара, приносила ей подарок. Разворачивала чистый клетчатый платок и доставала два куска чуть подсохшего орловского хлеба.

«Вот, – рассказывала, – встретила лисичку, она и говорит: „Я знаю, у тебя есть внучка, Оленька, отнеси ей от меня гостинец“, – положила на пенёк и убежала».

Оля так гордилась, что о ней знают лисички. И хлеб этот был особенный. Почти такой же отрезали от буханки тёмным ножом с белой пластмассовой ручкой, перевязанной синей изолентой, а чуть раньше покупали в «палатке» – крытом фургоне, который дважды в неделю приезжал к церкви, и через его заднюю дверь какие-то мужики продавали водку, сахар и этот вкусный, не магазинный хлеб. Но бабушка приносила чуть другой, лисичкин, и всё тут.

С тех пор у Ольги осталась привычка привозить из путешествий лисичкину еду – самолётное печенье, маленькие шоколадки, которые подают в гостиницах к эспрессо, или просто орешки, взятые из дому и несъеденные, – по возвращении они обретали какой-то особенный вкус. Так что варёная сгущенка тоже сгодится. Перед дорогой погладила «дедушкин» стол, посидела в потёртом зелёном кресле – хоть и поддельное, но это прошлое ей нравилось, а вещи не виноваты, в отличие от людей, никогда и ни в чём.

Немного беспокоилась, удастся ли беспрепятственно покинуть территорию базы, но все двери были открыты, охранная система не включилась. Иллюзий насчёт собственной незаметности не возникло – не сбежала, её просто отпустили. Небо уже посветлело. С того безумного чаепития прошло часов шесть, а казалось, будто жизнь кончилась. Новая не началась, в мире царило безвременье и туман, солнце ещё раздумывало, показаться Ольге или подождать. Так она чувствовала и не хотела разбираться, что это: остатки наркотиков бродили в её крови или вправду кто-то придерживал стрелки часов, решая её судьбу. Не ощущала страха, только грусть, глубокую, как самая холодная река, самое сердитое море, самый тёмный лес. Эта глубина могла забрать всё что угодно: и память, и преступление, и боль, и всего человека. Такой грустью хорошо укрывать прошлое, когда кончается любовь, – больно не будет, будет никак.

Наверное, всё-таки наркотики – ну что она потеряла, чтобы накопилось внутри столько тумана? Месяц жизни, непонятные перспективы, едва начавшееся волшебство, обещанную власть, девочку эту фальшивую. Ягоду. Алёшу даже и не скажешь что потеряла, его не было. А значит, не из-за чего меняться в лице. Вот и просёлок закончился, начался серпантин. Поначалу Ольга боялась заблудиться, ведь сюда приехала в полусне, не запомнив дороги. Но теперь вряд ли можно сбиться с пути: с одной стороны скала, с другой обрыв, иди себе, пока не спустишься, а там разберёмся. Она вдыхала сырую взвесь, гадая, сколько предстоит идти – минут или часов, пока солнце не появится, не высушит воздух, не позволит осмотреться и оценить расстояние.

Но шум за спиной предупредил, что ни часов, ни минут у неё, может, и не осталось. Огромный школьный джип догонял её, а справа – несколько метров пустоты и побитый асфальт внизу, слева – каменная стена. Что ж, можно только прижаться к ней спиной и зажмуриться. Помолиться, что ли? Ноутбук оттягивал плечо, а рюкзак она поставила у ног. Не стала закрывать глаза. Если ей осталось увидеть только туман и гору и чёрную машину – что ж, она досмотрит до конца. Повернулась, пытаясь разглядеть, какое лицо у её смерти, но, конечно, не смогла, фары слепили, да и стекло тонированное. Тем более, смерть не спешила, машина затормозила, приоткрылась пассажирская дверь. Ольга, волоча рюкзак, неторопливо обошла джип и села рядом с водителем.

– Хочешь, сумки назад кинь.

– Спасибо, тут достаточно места.

– Едешь?

«Реплика ради реплики, вялый диалог», – вспомнила Ольга, но всё же ответила:

– Еду.

А что тут сказать.

– Поговори со мной.

Промолчала.

– Поговори со мной. Мне плохо.

– Тебя ещё и утешать?

– Прости.

– Ой, вот только не надо. Разве ты могла поступить иначе?

– Нет.

– А хотела?

– Нет.

Машина, поначалу осторожно кравшаяся, прибавила скорость.

– Нет! Я хотела, чтобы ты была с нами! Чтобы твой дар – а ведь он у тебя есть, я читала, – чтобы он раскрылся, как цветок, лотосом с тысячью лепестков, а не полевым лютиком. Без Ордена ты всю жизнь будешь изобретать велосипед, а у нас технологии. Нет, у нас сила, мудрость тысячелетий!

Ольга повернулась к ней всем корпусом:

– Рудиной наслушалась?

– Вот ещё. Старая кукла уже отыграла.

– Это было очевидно. И вообще, кому управлять писателями, как не редактору…

– Не упрощай. – Катя смотрела на дорогу, но изредка бросала на Ольгу странные взгляды, то ли проверяя реакцию, то ли искренне переживая. – Душа болит за твой талант.

– А ещё за что?

– А ещё ты мне нравишься.

– Ты тоже мне нравишься. Но это не повод ввязываться в торговлю гербалайфом, хотя бы и от литературы.

– Ты не веришь? Ты нам не веришь?! – Катя казалась искренне удивлённой.

– Девочка-девочка.

Катя вздрогнула. Ольга знала, что ей сейчас точно так же тоскливо. Химия или жизнь такая, бог его знает, но они по-прежнему чувствовали друг друга, как и шесть часов назад.

– Девочка-птичка. Девочка-воин. Ты храбрая, такая храбрая, что сердце сжимается. Вышла на войну против всего человеческого в себе, даже свитер забыла. Скажи мне, девочка, ты ехала меня убивать?

– Нет!

– Что они тебе приказали?

– Ничего, мне никто ничего не приказывал, я сама.

– Сама села и поехала. А зачем? Ты ведь провалила своё первое задание, детка. Рассчитывала исправить ошибку?

– Нет.

– Только не говори, что сбежала без спроса, лишь бы меня подвезти.

– Хотела тебя увидеть. Ещё раз. И поговорить.

– Что ж, я слушаю.

– Оля, скажи, а чего тебе-то нужно? Если Орден тебя не прельщает, чего ты хочешь?

– Я? – Она прикрыла глаза, откинулась на подголовник, и от этого тембр её голоса понизился ещё на несколько тонов, будто в груди запела виола. – Ты не сможешь поверить, но всё-таки скажу. Я, знаешь ли, хочу, чтобы случилось со мною то, чего не случалось прежде. Со мною много всякого происходило, но ни разу в жизни не было взаимной любви.

Катя взглянула на неё с изумлением:

– Оль, ну ты чего? Что за сказки для девочек? И что можно поставить рядом с властью – над текстом, над материалом? Ты умеешь делать со словами такое… и научилась бы ещё большему, и вдруг это… это бабство.

– Катя-Катя, ты просто послушай, даже если сейчас не поймёшь, просто послушай: это бывает. Бывает, что любовь – не погоня, не череда обманов и маленьких, но непростительных преступлений друг перед другом. Говорят, – и я, знаешь, верю, – что счастье бывает каждый день, его не выдают изредка, вместе с выпивкой, травкой и адюльтером, оно всегда в воздухе, разлито как медленное молоко. Как в нас с тобой сейчас живёт ежедневная горечь, так, говорят, бывает – счастье. Утром просыпаешься, поворачиваешь голову – и вот оно, дышит. А ты смотришь на него и не плачешь, как случается, когда тебя не любят. И не злишься, как случается, когда не любишь ты. Просто ждёшь, что откроет глаза и улыбнётся. И покой у вас один на двоих, и солнце, и дыхание, и страсть, и старость. И солнце такое – каждый день. У меня этого никогда не было, но мне, Катя, хотелось бы.

Помолчала. Они давно спустились с горы, уже виднелись пригороды. – Я всё думала, это невозможно. Урод я или просто не везёт. Но вчера, помнишь, ночью пережила – с тобой. Ты не бойся, я же поняла – химическая близость, но если мне всё-таки удалось почувствовать, однажды, как сердце в руке дрожит, как ты улыбаешься моими губами, как тебе горячо и нежно, и как холодно – от меня, – выходит, так бывает. Не думай, я не в обиде, наоборот, спасибо тебе, девочка, что дала мне узнать. Что обманула – пустое, жизнь не жалко отдать за это знание. Я теперь пойду и буду искать – того, кто меня полюбит и кого я смогу полюбить, вот так же – но без обмана.

Читать дальше