Михаил Соболев - Маята (сборник)

"Все! Засада!!!" – мелькнуло в голове.

Я дернулся, но тут уж меня схватили крепко и силой втащили куда-то за занавеску. Жесткий брезент царапнул по щеке. То, что я принял за прожектор, оказалось электрической лампочкой, питающейся от аккумуляторной батареи…

– У нас осталось? – водитель приподнял бровь.

Я разлил остатки водки на двоих: сначала Кириллу Васильевичу, тот глотнул без закуски, утерев блеснувший железными зубами рот ладонью, затем – Сергею. Сам пить не стал – водки и так осталось мало. Кирилл – мне, как батька, а "волк" Серега был на водку жаден… Наших неофициальных помощников мы звали "волками". В агентстве они не числились, зарплату, естественно, не получали, и таскали мебель с нами за выпивку да за долю от того, что удавалось заработать нелегально.

– Так и началась моя подземная одиссея, – продолжил водитель. – Под Берлином с самого начала войны, а, кто знает, может быть, и раньше, базировалась разведгруппа. Разведчики передавали зашифрованные радиограммы на Большую землю. В определенное время в заранее условленном месте коллектора забирали шифровку. Ночью высовывали из люка антенну, и в эфир неслись точки и тире… Отстучав радиограмму, срочно уходили по коллектору. Боясь пеленга, путали следы. На поверхности работало много разведчиков, внедренных еще до войны. Что бы там ни говорили после про Лаврентия Павловича, а бериевская разведка свое дело знала. И война, может, не началась бы, кто знает, если наверху… А!.. – махнул рукой Кирилл Васильевич.

– Наша группа была лишь одним из винтиков берлинской резидентуры. Снабжали нас хорошо: продукты, кипяток в термосах, аккумуляторы и обмундирование. Раз в полгода людей сменяли. Так и мы с неделю натаскивались "старенькими", которые постепенно, по одному, выводились на поверхность.

На темноту, сырость и смрад я скоро, попривыкнув, перестал обращать внимание. Донимали крысы… Коллектор буквально ими кишел. Огромные, как кошки. Мутировали

они, что ли? Говорят, фашисты в подземных лабораториях ставили на животных опыты. Целые полчища крыс появлялись вдруг ниоткуда и так же внезапно исчезали. Оказывается, – я потом почитал про крыс – они ходят по кругу, как волки. Наши тоже где-то шастали, не видать их было… А потом, раз в три дня, у нас появлялись, как по часам. Расписание у них такое, видать…

Когда я первый раз увидел это копошащееся воинство, то почувствовал такое омерзение, что схватился за обломок кирпича. Старший разведгруппы, из "стареньких", блокировал мою руку:

"Рехнулся?! Тебе же с ними жить тут полгода! Никогда больше так не делай!"

И хорошо, что остановил. Наживать себе врагов-соседей было, конечно, неразумно…

Ну, ладно, ребятушки: время уже позднее. Пора, как говорится, до дому до хаты. Как-нибудь я вам расскажу, чем дело-то кончилось.

Прибрав в кабине и закрыв мебелевоз, мы дождались, пока Василич сдаст путевой лист в диспетчерскую. К сшитому из дерматина футляру для документов полагалось пристегнуть рублевую купюру. В агентстве за все приходилось платить: механику на въезде – двугривенный, смазка и мойка – рубль, врачихе на утреннем медосмотре – целковый. У всех водителей на "корочках" была прикреплена огромная канцелярская сцепка. Специально для этих целей. Документы в окошечко подавались рублем вниз, будто и нет его. Ну, а возвращались назад, водителю, уже без рубля. Это сейчас коммунисты в Думе сказки рассказывают, как честно при Советах жили. Все то же самое было, только не говорили о том открыто…

Выйдя за проходную, мы с Кириллом Васильевичем попрощались с жившим неподалеку "волком" и направились пешочком в сторону Кондратьевского проспекта ловить такси. Июнь месяц, белые ночи, завтра выходной – лепота!

– Василич, – предложил я. – А не заглянуть ли нам с тобой к бабке?.. Посидим за столом, как белые люди. Историю свою мне расскажешь до конца?! Замечательный ты рассказчик, старина, – польстил я водителю.

– Ну, к бабке, так к бабке, – махнул рукой Кирилл Васильевич. – Неохота домой, никто меня там не ждет…

На углу Кондратьевского проспекта и улицы Ватутина, как раз напротив отделения милиции, в старом, ожидающем сноса доме, жила пожилая женщина. Настоящее ее имя мы не знали. Бабка и все! А она и не обижалась… Основной статьей дохода женщины, кроме нищенской пенсии, разумеется, была продажа крепких спиртных напитков в неурочное время по спекулятивной цене. Милиция ее не трогала…

– Василич, а ты что же, неженатый? – поинтересовался я.

– Разведен, – буркнул водитель.

– Прости.

– Да я уже в четвертый раз, привык…

Постучав в угловое окошечко – бабка жила на первом этаже, – мы поднялись на один пролет темной грязной лестницы и прошли за отворившей нам дверь старушкой на кухню. Она знала всех агентских в лицо и нас не боялась.

– Бабуля, организуй нам бутылочку водки и что-нибудь закусить, холодненького, – попросил я.

Выпили, закурили, я уселся удобнее.

– На чем я остановился-то, Михаил? – выдохнул дым водитель.

– Про крыс ты рассказывал, Василич.

Я уже в то время коллекционировал интересные истории.

– Ага, про крыс… Так вот, в трубе жизнь, как ты сам понимаешь, – не сахар. Старшие все время куда-то ходили: изучали схему тоннелей, пути отходов, запасные выходы… А мое дело – рация, батареи аккумуляторные. Поднимут среди ночи, всегда неожиданно, – идем на точку. Отстучу ключом шифровку – и ходу! Опять четыре-пять дней – без дела. А я – молодой мальчишка, мне двигаться хочется. Запел раз – по морде схлопотал. Все на нервах, злющие! Нельзя шуметь! Нельзя свет жечь! Нельзя! Нельзя! Нельзя!..

И стал я с крысами разговаривать. Насыплю яичного порошка на бетон, где посуше, поедят они и садятся столбиками передо мной полукругом. Лапки на груди сложат, глазки-огоньки в темноте смотрят, не отрываясь, – слушают, что я рассказываю. Особенно один выделялся – крупнее других, вожак, повиновались они ему беспрекословно. Я его Кирой звал, как мама меня в детстве. Маму помнил смутно, дома она бывала редко. Все время на работе, партийная. Арестовали ее еще в тридцать пятом. А батьку не знал совсем. Летчиком, говорили, служил, погиб… А как на самом деле оно было, мне неведомо… Тридцатые годы, лишнего не скажут, сам понимаешь.

Да, крысы… Привык я к ним – поверишь? – когда возвращались, радовался, как ребенок. У Киры голос – не как у других. Все попискивали, а он как бы рычал приглушенно, что ли. Всегда рыкал, когда возвращался, – здоровался, значит. А потом и подходить стал, гладить разрешал. Усами щекочет ладошку, шерстка мягкая, сам теплый…

Я, знаешь, Михаил, последнее время от нечего делать к чтению пристрастился. Даже в библиотеку районную записался на старости лет. Дома сидишь один, как сыч. Откроешь книгу и не так, вроде, тоскливо. Как бы уже и в компании… Так вот, попалась мне тут брошюрка психолога одного, женщины… Как звать – забыл, а пишет она интересно и понятно. Утверждает, что есть такое понятие: "недотроганные дети". Мол, ребенка надо трогать. Не только говорить с ним, но и обязательно гладить, щекотать, за ушком чесать, волосики перебирать. А то вырастет недотроганным и потом сам приласкать никого уже не сможет. Вот и я недотроганный вырос. Матери некогда было, она светлое будущее строила для всех на земле, значит… Няньке – пофиг, батю я не знал… Увижу, как мужик ребенка вверх подбрасывает, а тому страшно и радостно – веришь, ком в горле…