Кристина Хуцишвили - DEVIANT

Есть систематический риск – тот, который нельзя диверсифицировать.

Наверное, этот риск мы и не приняли во внимание. Может, если бы мы подходили с той же рациональностью к выбору в своей жизни, решения были бы более правильными, более человечными.

Нью-Йорк

Текстовый документ

Продавать стройматериалы лучше, чем продавать идеи. Продавать идеи по совершенствованию системы – самый неоднозначный вид деятельности. Все проекты по обустройству мира обычно довольно лживы. А если ты со всем этим на ножах, то лучше всего заняться политическим анализом, поработать над красивыми расчетами, получить правильные цифры и выводы – и представить их в противовес всей этой праздной истерике. Но предчувствие перемен хоть и угадывается в воздухе, но это пока… не более чем предчувствие. Пока все идет по накатанной, аккуратные выкладки не очень-то востребованы, а теплые места все еще заняты. Настоящая игра и не начиналась.

И если о соревновании речи пока не идет, образовавшееся время нужно с толком использовать для разминки. Оттачивать технику можно в иллюзорных обстоятельствах – придумай их сам, сконструируй и живи в этой конструкции.

Самый очевидный путь – совершенствовать мастерство, технику, координацию движений. Но стоит потом употребить все это в реальной политической игре – и тут же посыпятся обвинения в умышленной подмене содержания формой. Ты заигрался, мальчик, скажут тебе. На самом деле так везде – если ты что-то умеешь делать хорошо, так и норовят обвинить в пустоте. Например, ты хорошо говоришь – употребив это в деле, мигом окажешься в числе склонных к техническим эффектам. Если же твое умение складно говорить отягощено и правильным интонированием и при этом речь сфокусирована – не просто услада для слуха, а точное мастерство, приправленное уверенностью и умением убеждать, – то ты просто сразу же становишься каузальным вором. Ты воруешь – неважно кого, потенциального инвестора, или будущего избирателя, или просто красивую девушку. Все одно.

Форма слов и их порядок – это инструмент, или орудие, или ножницы. Часто происходит путаница между формой, которую ты используешь просто как оружие, чтобы убедить или запугать, и формой, которая играет центральную роль, теряя при этом всякое самостоятельное значение. Это последнее – голос. Когда ты превращаешься в голос, все остальное – постольку-поскольку. Здесь форма за главную – ведь все, по сути, сводится к ней, тебя-то нет. И при этом она совсем не важна – успех или неуспех кроется в самой идее. Да, если донести ее некорректно, не поймут, и ты проиграешь. Но все-таки ключ – в идее.

Нью-Йорк, наши дни

E-mail То: Masha Nevskaya

Это большая иллюзия – думать, что Нью-Йорк может сделать тебя одиноким. Одиноким себя делаешь только ты сам.

Люди бывают одинокими в Нью-Йорке, как и везде в мире, но это только и означает, что ростки этого одиночества были в их сути. Иногда, чтобы выжить, нужно разобраться с собой, а самый простой способ – побыть с собой наедине.

Когда кажется, что в твое тело вселился неведомый, непостижимый враг, поначалу его ненавидишь. Меняется ли характер отношений со временем – не знаю, видимо, все еще нахожусь на той же стадии. Что из этого следует? Твой противник на твоей же территории, почти что свой. Это не укладывается ни в какие рамки, как с этим жить… Твое собственное тело оказалось способным на предательство, как после этого доверять кому-нибудь еще? Но на самом деле этот путь – точечное, очень быстрое саморазрушение. Может, не враг, а хотя бы достойный противник? Рвать на себе волосы, метаться по замкнутому пространству – или попытаться понять? И если не считать, что твое тело – предатель, может, шансы увеличиваются? Я просто уверен в этом. Поединок должен быть честным, нельзя сдаваться, но нельзя и пренебрегать. Лучше трактовать это как испытание, и дело вовсе не в религии. Просто в испытаниях гораздо больше чести и света.

Я читаю историческую литературу, начал с каких-то романов – по ощущениям, дамских. Переключился на публицистику, которую, скорее, можно охарактеризовать как историю человеческого предательства. Почему-то считается, что люди из века в век думают над тем, как продать себя подороже. Прочитав всю эту массу литературы, я пришел к противоположному выводу: не знаю уж, сознательно или нет, но от века к веку люди предают в обмен на все меньшие суммы. Смешно и страшно, но мне-то чего бояться.

Я до последнего думал, что мы виноваты, потому что жили бездумно, но это не так, у нас был трезвый расчет, просто не совсем верный. Все дело в том, что мы относились к жизни неряшливо. Не в смысле устремлений – здесь, я думаю, с нами все ясно, – а с точки зрения каждого текущего момента.

Каким бы прекрасным ни было сегодня, мы не давали ему ни единого шанса, завтра все равно должно было оказаться лучшим. И в этой скользкой суете мы полагали, что сможем сохранить равновесие в любой момент, но каждый из нас поскальзывался, и не раз – просто восстанавливал равновесие быстрее, чем это замечал другой.

Сохранено в черновиках

Москва, наши дни

Текстовый документ

Я живу, и это так странно. Живу как обычно. Заперла свою драму на ключ и побежала жить. И хотя план с треском провалился, я выжила.

План заключался в том, чтобы стать серьезной и осмысленной, жить, имея свою позицию, как бы сказали бабушки, отойти от коммерции, прийти в общественную жизнь, в науку, может быть. В том смысле, что с определенных пор моя жизнь мне не вполне принадлежит; это примерно то же, что получить травмы, несовместимые с жизнью, и остаться жить – с красивым лицом, все той же фигурой, только гигантский стресс, хоть я и ненавижу это слово, модное или уже нет, значащее все на свете. Мои раны глубоко, их не изживешь, да и захотеть этого трудно, потому что любишь с каждым годом все сильнее. Почему так получилось? Почему эти отношения растянулись на много-много лет? Мы остались бы лишь воспоминанием юности, если бы я не видела, как он меняется, становится лучше, взрослеет, его блестящие успехи – как будто бы мои, а мои скромные – для него как родные. Мы можем чувствовать так, будучи в ссоре. Или формально ненавидя друг друга, даже презирая. То, что снаружи, ровным счетом ничего не означает.