Сергей Трищенко - ЯТ

– А если разобрать таким же образом, к примеру, педантизм? – предложил Том.

– О-о-о! Нет, лучше не надо. Давайте сначала закончим с патриотизмами… Хотя всех и не перечислишь, пожалуй.

– А истинный, настоящий? – чуть не замирая от ожидания, спросил Том.

– Что значит настоящий? – пождал плечами торговец. – Любить родину независимо от того, что она с тобой делает? Это садомазохи…

– Но родина-то не делает! – выпралил Том, чуть ли не рыча: верно, его сильно задело высказывание о родине. – Её делают… вернее, подделывают. От её имени. Другие люди. Как таковой родины нет. Просто некто почему-то присваивает себе право говорить от её имени. Сама же она не говорит.

– Правильно. Человек любит родные места. И они ему платят тем же. Но места населяют разные люди. А между разными людьми могут быть разные отношения. Любовь к родным местам – одно. А патриотизм – другое.

– А что? Что именно?

– Даже и не знаю. У нас его, во всяком случае, нет, – покачал головой хозяин. – Может быть, где-то далеко, очень далеко, где идут грибные дожди, за морями, за лесами, за широкими долами…

– Жаль, очень жаль…

– И мне тоже. А что поделаешь?

Из другой кучи хлама, набросанной возле мастерской, торчало что-то остистое. Не костистое, а именно остистое: торчали ости – как у озимой ржи или пшеницы. Или, скорее, длинноусого ячменя. Я присмотрелся и увидел, что в куче лежали: нетерпеливость, поспешность, торопливость, немилость, жёсткость и жёсткость, строптивость, уверенность, скупость, скаредность, забывчивость, задумчивость, потребность, способность, примечательность и замечательность. И даже жизнедеятельность. И ещё что-то. Любопытно, что тут не было ни терпимости, ни терепливости, ни терпеливости, ни спешности, ни послушности, ни возможности, ни…

Том прервал ход моих мысленных рассуждений:

– А почему у одних есть ости, а у других нет?

– У чего нет?

– Да у опасности, например.

– Есть, но она входит в остов и наружу не торчит.

– Но горчит, – добавил я, решив, что давно молчу и пора дать языку хоть какую-то свободу.

– А если оборвать ости, что останется? – продолжил пытку Том.

Похлопав попу популярности, хозяин сказал:

– Вон там ости давно оторваны. Можете пойти и посмотреть.

Мы пошли взглянуть. Получалось понятно, но нереально: при нас у строптивости оторвали ость – нечто вроде сушёного рыбьего скелетика – и получился строптив.

– Но это же определение! – возмутился Том. – Оно самостоятельно не существует!

Однако же существовало. И с ним происходили метаморфозы: сначала зазмеились стропы – словно щупальца небезызвестной Медузы-Горгоны. Послышался ропот. И не простой, а оптимальный в пункте ивы – и подобен он был трепетанию её листочков.

Прошелествев, как по листве, по встопорщенным варёным в щах топором ушам щенков, и взъерошив шевелюру волос, промчалась вырвавшаяся из рук продавца ветреность.

– Держи, лови! – закричали вокруг. Но когда все кричат, делать некому.

Неподалёку стволилось нечто другое: тут лежали, валялись, размещались, грудились и глыбились: жеманство, кокетство, нахальство, ничтожество, сходство, довольство, упорство, уродство, хулиганство и хулиганчество, ехидство и ехидничество, злорадство… и на конце каждого торчал ствол. Не древесный, разумеется. Ружейный или орудийный, самого разного калибра. Одни нарезные, другие гладкие. Одни короткие, как у мортир или бомбард, другие длинные, как у пушек или мушкетов.

– А почему торчат стволы? – спросил Том. – Они ведь заканчиваются на «ство», а не «ствол»?

– Ну, во-первых, – начал объяснять Гид, тоже решивший, что помолчал достаточно, и пора отрабатывать гонорар, распределять гонор на ар, как на единицу площади, – буква «л» в слове «ствол» указывает на бывшие корни: первоначально слово предназначалось исключительно для ствола дерева – если присмотреться, книзу ствол дерева расширяется, как буква «л». А когда ствол спилили, то корни отсекли – и с ними заодно букву «л».

– Но в слове «корень» нет буквы «л»! – возмутился Том.

Гид проигнорировал его скрытый вопрос. А я заметил:

– Как нет? А в слове колрень? Или корлень?

Теперь проигнорировал Том. Он слушал Гида.

– Возьмите, к примеру, – продолжал Гид, – спиленное дерево, бревно. Оно оканчивается на «о», что характеризует спиленность, круглость ствола в месте распила.

– А «б»? – не унимался Том. – У бревна ведь два круглых конца. Тогда надо бы произносить «обревно».

– «Б» – символизирует остатки веток, – неуверенно произнёс Гид. – Или выраждение неровности ствола… То есть выражение… Или наваждение… – да, сегодня не его бенефис, Гид не в ударе. Все мысли о ереси, по лицу видно.

Я решил вмешаться и поддержать Гида, чтобы он не проваливался на ровном месте:

– У лесорубов, – произнёс я веско, чтобы разом закрыть все вопросы, – есть специальные слова для обозначения разнообразных вещей, относящихся к лесоразработкам: обозначение только что спиленного дерева, дерева с обрубленными ветвями, самих обрубленных ветвей, а также различного размера брёвен из разных частей ствола. Но, к сожалению, я их не помню. Обратись к лесорубам.

– Спасибо, – повернулся Гид ко мне. – Нечто подобное я и хотел сказать. А «ство», а не «ствол» – потому что стволы не древесные. Вот, видимо, в чём дело.

Том кивнул. А я решил поразвивать тему и кое-что напомнить ему, заодно блеснув эрудицией – я её давно не доставал, и она могла потускнеть от длительного неуполтребления, пусть и половинного:

– В китайском… да и любом иероглифическом письме, слово обозначается рисунком, в котором можно угадать исходное слово: иероглифы и произошли из рисунков, соответствующим образом стилизованных. Но и в неиероглифическом письме начертание слова продолжает нести остаток визуального смысла. Недаром Лев Толстой выступал против реформы русского языка, в частности, против удаления буквы «ять», вот такой, ѣ, из слова «лес» – раньше оно писалось с ятем, который обозначал тонкое «е» – Толстой считал, что торчащие палки ятя лучше всего передают образ леса.

– Е, по-моему, достаточно торчит палками, – возразил Том.

– Да, но заглавное «е», прописное, не строчное. И к тому же «Е» более упорядоченно.

– Значит, оно передаёт образ искусственно насаженного леса, а во времена Толстого леса не сажали.

– Это авторитетно?

– Это авторитарно! – заявил Том.

Ответить на такое заявление я мог, только подражая ответу Диогена на заявление Зенона об отсутствии движения в природе: зашагал прочь. Остальные – да впрочем, сколько их осталось: Гид да Том – последовали за мной.

Продолжая идти по индустриальной зоне, мы наткнулись на глубокий котлован, полный уловленными им котами. Коты хрипло мяукали и жаловались на судьбу.