Сергей Трищенко - ЯТ

Мы с Томом хотели остановиться и помочь бедным животным, но Гид решительно повлёк нас дальше.

– Они же жалуются! – возмутился Том.

– Вот именно! – отвечал Гид. – А потом начнут вас жалить!

Оказывается, у местных котов были жала!

В окружающем скопилось целое созвездие мелких предприятий – склады, складики, мастерские. Оставалось выбрать нужное.

Мы стали обходить их подряд, и обнаружили кузницу. Не то кадров, не то слайдов, не то… не ясно.

От кузницы нёсся звон: там ковали железную дисциплину. У распахнутых стальных дверей стоял крепкий молодой человек в штатском, но с выправкой – пущенной, как отделка швов, по всему костюму. Вторую мы заметили чуть позже переброшенной у него через левую руку. Вот человек: две выправки имеет! Или одна гражданская, а другая – военная? Гм, военная… неужели тут и войны ведутся?

Двое подручных выносили прямые звенящие прутья дисциплины и ставили у стены, не облокачивая – локтей не было, а длину измеряли другими способами. Молодой человек внимательно подсчитывал приносимое.

– Это что – шпицрутены? – поинтересовался Том.

– При случае могут сгдиться, – отследив его взглядом, процедил сквозь зубы молодой человек. Ответ получился помятым зубами и чуть изжёванным. «О» лопнуло.

Мы зашли в кузницу.

– Стальная воля у вас есть? – спросил Том.

– Во-во, – иронично произнёс кузнец. – И железное здоровье. Это самому ковать надо!

– Это самому ковать надо, – подтвердил подмастерье, опуская молот и вытирая пот.

– Где? – загорелся Том. Но не заполыхал.

– А пройдите немного.

– В какую сторону?

– А ни в какую. Идите себе всё прямо и прямо – а там уткнётесь в вывеску.

Под вывеской «Каждый сам кузнец своего счастья» раздавался звон молотков.

Кующие стояли шеренгой и вразнобой грохотали молотками. Звон и шум стояли такие, что мы ничего не слышали. Но и их порой перебивал натуральный плотный грохот, не имеющий ничего общего с музыкальным перезвоном профессиональных кузнецов. Всё же мне удалось спросить Гида, прокричав ему на ухо:

– Неужели счастье куют?!

– Пытаются! – тем же образом ответил-прокричал мне Гид.

Временами то один, то другой бросали молотки и отходили в сторону, разглядывая то, что у них получилось. Одни заканчивали работу раньше, ударив себя по пальцу и отскочив в сторону. Эти бросали молоток и уходили не оглядываясь, даже не плюнув. Другие ковали неторопливо и вдумчиво, рассматривая работу при каждом ударе, третьи работали суетясь, заходя то с одного места, то с другого, меняли молотки и наковальни, устремляясь на любую освободившуюся.

У многих получались какие-то уродцы, и они с огорчением разглядывали их, вертя в ладонях. Иные бросали выкованное и убегали, некоторые возвращались: перековать или сковать новое. Меня поражали третьи… они молча смотрели на то, что у них получилось, и уходили, бережно завернув в платочек и прижав к груди.

Мало у кого выходило быстро и хорошо. Да и то сказать: хорошим кузнецом может стать не каждый желающий, а уж хорошим кузнецом своего счастья!.. Да пусть и чужого. Счастье есть счастье, и его каждый видит по-своему, сколько ни разглагольствуй о едином для всех стандарте. Что-то общее, похожее, возможно, удалось бы найти у всех, но при ближайшем рассмотрении даже в схожих элементах отыскивались существенные различия.

Чуть в стороне, у стены, наискось, стояли длинные прямые острые тонкие твёрдые гладкие блестящие металлические стержни. Вроде арматуры, но без рифления.

– Что это? – решил выяснить Том.

– М у ка.

– А как же у Маяковского – «узок жгут м у ки»?

– Может, когда жгут, получается по его определению. Отжигают, отпускают металл, чтобы мягче становился. А потом стягивают на горле жгутом…

– А их тоже сковали здесь?

– Да, – неохотно ответил дежурный кузнец. – Хотели выковать счастье, а получилась м у ка.

– Может, и вы что-нибудь скуёте? – предложил второй, подходя к нам и вытирая руки о кажаный фартук – не то кожаный, не то кажущийся кожаным. Ведь, если он сам не ковал, зачем ему настоящий кожаный фартук?

– Как-нибудь в другой раз, – вежливо отказались мы и распрощались и с кузницей, и с кузнецами, да и с кующими счастье.

Некоторое время шли молча. Потом Том нерешительно произнёс:

– Скажи, Гид, а не может ли он находиться… Ну-у, у вас же есть материальное производство? – видимо, Том вновь вспомнил Маркса,

– То есть? – не понял Гид.

– Производство настоящих вещей. Вы ведь едите, пьёте, одеваетесь… вот я и подумал: а не может ли он находиться там?

– Где?

– В производстве, в работе…

– СЖ – в работе? – задумался Гид.

– Да. Это ведь тоже часть человеческой жизни, причём значительная.

– Да как сказать… – Гид помедлил. – Он может, конечно, заключаться в работе… Более того, и работа может стать СЖ, но СЖ не может стать работой. Хотя и говорят порой: «работа стала его СЖ». Но работа не заключена в СЖ. Мы можем взять работу и поместить в СЖ. Но не можем взять СЖ и поместить в работу. Не поместится. Понимаешь?

– Не совсем… – пробурчал Том размышляя, и продолжил: – А в самом материальном производстве? Или в потреблении?

– В чём? В поедании цыплят? Или в их производстве?

– Да, мелковато как-то… – согласился Том. – А в иных материальных объектах, побольше?

– В бройлерах… – подкинул я ему мысль.

Гид принял это на свой счёт и возмутился:

– Он не может быть в материальных объектах! Представь: СЖ – в бройлере? Точно так же не может его быть в деньгах, в алкоголе и т. п. Он – настолько большая вещь, что в нём может быть всё: и работа, и деньги, и еда – без всего этого не обойтись, но ни одно из этих понятий не может полностью подменить собой СЖ… СЖ не может быть только работой или только деньгами, или только едой… Словом, ничем одним.

– Да знаю я, – буркнул Том и задумался.

Чтобы отвлечь его от неясных мыслей, я решил зайти во встретившийся по пути очередной склад – склады тоже выстроились в очередь. Правда, непонятно: за чем? За самонаполнением?

Том шёл позади меня если и не повесив голову, то низко опустив её.

– Вот тебе и древесные стволы, – обернувшись, кивнул я. – Ты спрашивал.

– А они мне уже не нужны.

– Что же тебе нужно?

– Ничего не нужно.

– А сама нужность разве не нужна?

– Нежность нужна, – грубо оборвал Том, чтобы хоть как-то ответить.

Хозяин мастерской, или склада, заинтересованно прислушивался к разговору, пытаясь угадать в нас покупателей или заказчиков. Заказчичиков.

– Скажите, нежность у вас есть? – обратился я к нему.

Он захохотал:

– Хо-хо-хо!

А я подумал, что если кто-то хохочет, то должен проговаривать «Хо-хо-хо!», а если произносит «Ха-ха-ха!», надо говорить «он хахачет», а если «Хе-хе-хе», то хехечет, а ведь бывают ещё и «хэ-хэ-хэ» и «ху-ху-ху». И я с грустью подумал: как мало у нас правильных слов! Ведь если говорят, что кто-то гогочет, то на самом деле человек произносит не только «го-го-го», но и «га-га-га», и «гы-гы-гы», и «ге-ге-ге». Но, может быть, всё дело в оглушении согласного «г»? И только «хи-хи-хи» имеет собственное определение: хихиканье.