Сергей Трищенко - ЯТ

– Эх, жаль, маловато пасты «хамелеон»… – подойдя поближе, услышали мы досадливый шёпот куафёра.

– А что за паста? – поинтересовался Том.

Куафёр, обладающий способностью (присущей исключительно людям его профессии) улавливать каждое относящееся к нему слово на любом расстоянии, услышал и пояснил:

– Из чистой полизеркальности на основе преломления, отражения и искажения. Намажешься – и в любом обществе приобретаешь окраску окружающих. Всюду за своего примут. Но очень уж дорого стоит…

– Мажьте! – рявкнул политик. – За всё уплочено! Наши проигрывають!.. – и, не дожидаясь конца процедуры, выхватил из руки куафёра тюбик, мощными скачками поскакакал в лужу, что-то теряя по пути.

– А кто ему теперь наши? – удивлённо спросил Том.

– Да он и сам уже не знает, – ответил Гид. – И вряд ли знал. Для него главное – участвовать в процессе.

– Кто он такой? – спросил Том у куафёра.

– Лидер, – почтительно произнёс куафёр.

– Лидер? – переспросил Том и продолжил, по своему обыкновению: – Лидер, танер, наташер, анжеликер, светланер, тонер, маринер… Тьфу! Одни из них бывают, другие – нет. Или есть?

– Есть все хотят, – неодобрительно произнёс случайный мимо прохожий, – а работать заставлять нужно…

– Лидер – лидирует, – неуверенно произнёс куафёр.

– А тонер – тонирует, – сурово отвечал Том. Как я понял, он решил отыграться на куафёре.

Куафёр оживился: звучали профессиональные термины, и он думал, что почувствовал себя на колне. На волне? На копне? Но уж не на коне – точно. В лучшем случае, в знакомой тарелке.

– Тонирует тон, – постукивая расчёской по ладони, назидательно сообщил он скувчающим голосом, шевеля губами, как бы пережёвывая ждвачку – двойную.

– Тонны тона, – пробормотал Тон – Том как-то сразу изменился, утоньшился, что ли?

– И смотря в какой тональности выбранный, – продолжал куафёр, начиная, на его взгляд, осваиваться в дебрях разговора.

И тут Том нанёс ему жестокий удар:

– Тональность – тонкая анальность, – сказал Том.

Куафёр побледнел.

– Очень тонкая, – безжалостно продолжал Том, – вот такая: пш-ш-ши-и-и-и…

Это прозвучало некрасиво. Очень некрасиво. Я упоминаю об этом абсолютно диком эпизоде только по одной причине: из песни слова не выкинешь. Единственное, что я могу предположить в оправдание Тома – что он надышался испарениями из лужи, как давеча флюидами у школы злословия и автоматов для продажи бранных слов и выражений. И с себя вины я не снимаю: не успел отвлечь Тома.

Куафёр не нашёл, что ответить, но тут к нему подбежал следующий клиент, не то позеленевший от ряски, не то посиневший от холода, и куафёр занялся привычным делом.

– Это тоже лидер? – спросил я его, чтобы как-то скрагладить дикую выфходку Тома. Я даже слегка фыркнул, осуждая слова друга и принимая на себя его вину. Плечи мои дрогнули под её тяжестью. Слегка.

Куафёр кинвул – конвульсивно задёргал головой, принимая извинения и наматывая на шею на манер разорвавшегося хула-хупа, не в силах оторваться от клиента.

– А вы кто? – спросил я у куафёра. Тот молча ткнул в вывеску над креслом: «Хареограф», и занялся тщательной обработкой сидящего.

– Что оно значит? – спросил Том.

– Хари политикам делает, – высказался я, – рисует.

– Другим словом, имиджмейкер, – пояснил Гид

Чуть поодаль от куафёра стоял небольшой столик. За столиком сидел лысоватый старичок. На столе в строго продуманном живописном беспорядке располагались идиомы и фразеологические обороты. Они слегка вращались, наверное, в подшипниках. Старичок густо мазал их патетикой (а может, патокой, а может, патетикой на патоке, а может, патокой на патетике), жёлтой, словно горчица, из белого фарфорового соусника. Потом расставил на столе акценты – аккуратными столбиками – и залюбовался ими, склонив голову. Над столиком парила табличка: «Идеомагогическое обслуживание. Стрилистика». Я прочитал надпись и подумал: «Идеологическое? Идеоматическое? Идиотическое? Демагогическое? Или просто магическое? Или всё вместе, в одной куче?»

Подходили и к нему, но много реже: то ли не умели прочесть вывеску, то ли не понимали смысла.

У края прудоболота в позе Наполеона – заложив руку за отворот мундира – стоял внушительного вида гражданин, и молча, но с интересом наблюдал за ведущимся сражением. Интерес он имел неподдельный: прочно опирался на него второй рукой, как на трость или же короткий посох, перевитый мишурой.

При взгляде на гражданина возникало ощущение, что он только и ждёт подходящего момента, чтобы пустить посох в ход – против кого-нибудь из тех, кто в луже. А может, он специально кого-то высматривал, выжидал? Намерения его остались для нас тайной.

– А то что? – кивнул я на предмет, болтающийся посреди лужи. Гид охотно и коротко пояснил:

– Власть. И они за неё борются.

– Я слышал выражение: «коридоры власти», – медленно проговорил я, – как же тогда…

– Откуда вы знаете, что у неё внутри? – удивился Гид, указывая на летающий кулак… или фигу. – Вполне возможно, что и коридоры…

– Но… как же надо измельчать, чтобы войти туда?

– Думайте сами, – хмуро произнёс Гид.

И я представил, как внутри этой штуки сидят и трясутся… – От страха? От ударов? От страха ударов? – маленькие-маленькие человечки. Как бродят в темноте по длинным извилистым коридорам – и никого-никого вокруг них нет: только точно такие же, как они сами…

По краям и около лужи-болота-пруда рос в жёлтой жиже камыш не камыш, тростник не тростник… скорее, безшляпочные грибы, типа плесени. Либо и то и другое и третье вместе, но по отлдельности, отличающиеся от дельности. Дельность дельности рознь. И все покрытые слизью от поднимающихся и опускающихся по ним улиток.

Все растения резко различались по цвету. Взгляд привлекали и белые, и голубые, и синие, и зелёные, и розовые, и красные, и красно-коричневые, и чисто коричневые, и грязно коричневые, и чёрные – словом, почти весь спектр красок. Торчали пучки совсем невообразимых оттенков, а также бесцветные, полупрозрачные, полупризрачные и полипризрачные – расходящиеся веером. Росли они отдельными группами, не смешиваясь, не скрещиваясь и не сращиваясь друг с другими. Хотя провести чёткую границу между цветами некоторых пучков я бы не взялся: нечем было.

С другой стороны, пестрота и разноцветность некоторых удивляла: они представляли собой результат гибридизации основных расцветок, но если у корня растения цвета и пятна были чёткие, то ближе к верхушкам сливались в невообразимую мешанину, постепенно переходя друг в друга.

Несколько человек пытались связать соседние растения между собой, но то и дело или рвалась верёвка, или ломались стебли – из чего я и сделал вывод, что они относятся к роду безшляпочных грибов. Словом, у связистов-вязальщиков ничего не получалось, они с ног до головы перемазались цветным соком, тиной и грязью. По-моему, только чёрные грибы стояли уже связанными, наподобие снопов или фасциев для ликторов. Но для чего их связали, оставалось неясным.