Виктор Дьяков - Золото наших предков

– Деньги? – высказал догадку Пашков.

– Естественно. Но самое интересное, каким образом это выяснилось. Жалуется, значит, мне эта библиотекарша, лет ей эдак под шестьдесят, я стараюсь ей сочувствовать, а этот щенок, лет двадцати, вдруг в наш диалог влезает… Представляете, говорит, что он за семьсот рублей палец о палец не ударит. А эта клуня, вместо того чтобы одёрнуть наглеца, она с ним эдак доверительно, с улыбочкой, ой да конечно вы правы, за семьсот работать можно только долларов. А он на неё эдак как на вошь поглядел и говорит, и семьсот долларов не деньги. А девчонки, эти, с таким восхищением на него смотрят. Ни у одной, ни у другой даже в голове не щёлкнуло, что этот юный геноцвале не только над пожилой женщиной издевается, он и над их родителями смеётся, только вслух не говорит, что все русские жить не умеют. Из чьего колодца пьют, они понимают, только уверены, что тупые русские никогда не догадаются об этом. И пока что действительно не можем, по большому счёту, догадаться… Ааа, – Матвеев раздражённо махнул рукой. – Я уж и сам сомневаться стал, есть ли среди нас деловые люди. Ну, кто мешал кому-нибудь тот же частный гуманитарный университет открыть… Никто из наших не догадался, а до армянина дошло. «Лукойлом» азербайджанец рулит, там Березовский, в другом месте Гусинский, Смоленский, Ходорковский, кто угодно только не русские, прямо за нацию обидно. Неужто у нас только бандиты, уголовники способны в рыночной экономике «плавать», деньги делать?

– Ну почему же Виктор Михайлович, есть и русские богатые, – попытался не согласиться с профессором Пашков.

– Что… кто… Потанин, Черномырдин?… Эти не в счёт, они крупнейшими начальниками были в тех отраслях, которые потом приватизировали. А вот так как Гусинский и Березовский с нуля, с театральных режиссёров средней руки, с завлабов провернулись и миллиардерами стали. Или хотя бы среди таких как мы с вами, средних людей, есть кто-нибудь, что неплохо зарабатывает, я вот лично не знаю… Потому и задаю вам вопрос о вашем заработке.

– Ну, как вам сказать Виктор Михайлович, насчёт меня, – Пашков замялся, колеблясь, говорить или нет сколько он «имеет». – Я возможно не так уж много… во всяком случае семьсот долларов для меня хорошие деньги… но тем нем менее, я уже несколько месяцев больше имею.

– Серьёзно? – недоверчиво переспросил профессор.

– Ну да, тысячу, даже больше, – Пашков чуть не сказал полторы, но побоялся обидеть старика никогда не видевшего таких денег.

Но Матвеев смотрел на него с истым уважением, он был явно обрадован.

– Ну, спасибо, ну утешил.

– Помилуйте, за что? – не понял реакции профессора Пашков.

– Как за что? Я уж грешным делом стал думать, что у нас народ весь выродился, ни на что не годен, только пить, да нищету плодить… А вы… – Матвеев засмеялся, – вы вдохнули в меня нечто вроде уверенности. Может, не пропадём, а? Я ведь в этом направлении благодаря вам стал мыслить, ей Богу. Помните вы меня спросили насчёт Византии, что не повторяем ли мы её исторический путь, не идём ли к гибели. Так что не только я вас чему-то учу, но и вы меня. Представляете, ночью один и тот же кошмар снится, штурм Константинополя турками вижу, а потом картина меняется, люди в чалмах с криками аллах акбар на кремлёвские стены лезут. Просыпаюсь в холодном поту и сердце чуть не выскакивает. – Профессор замолчал и погладил грудь, о чём-то размышляя. – Ладно, Сергей, извините, хватит об этом, а то боюсь опять сердце схватит. Давайте о более приятных вещах поговорим. На чём мы с вами остановились… Ах да классицизм. Мы о русском классицизме говорили. Это 19-й век. Для того чтобы перейти к европейскому классицизму надо вернуться лет на двести назад. В Европе ранний классицизм начинался ещё в 17-м веке. Зрелый классицизм это уже большой период с 17-го до начала 19-го и поздний до середины 19-го века. Вы следите за моими рассуждениями, чувствуете как Россия, стартовав значительно позже, настигает Европу? Помните, что мы говорили в прошлый раз о периодизации русского классицизма и что получилось, поздний классицизм у нас и у них уже почти совпал по времени.

– Да-да, вижу, – Пашков с горящими глазами, будто сам участвует в этой «гонке», слушал профессора.

– Подробнее надо остановиться на зрелом европейском классицизме 18-го века. В архитектуре это стиль Людовика 16-го, помпезный, античные ордерные системы по типу церкви святой Женевьевы в Париже. В живописи о раннем классицизме можно судить по творчеству Пуссена, Леренна, Дюго, о зрелом – Тьеполо, Давида, Рейнольдса… Ну, а поздний, это Энгр, Пиранези…

Калина сидел в комнате с невысоким закрашенным водоэмульсионной краской потолком, за столом, уставленным в основном закусками растительного происхождения. Напротив откинул-ся на спинку стула его уже захмелевший шурин Василий. Сестра Клавдия, на пять лет моложе бра-та, маленькая, остролицая, шустрая, не могла усидеть на месте, постоянно вскакивала, хлопотала.

– …Сейчас, Петь, жизнь у нас, совсем труба. Раньше то как… раньше мы все при деле были. Говоришь, пили? Да пили, но после работы, а в страду никогда, пока хлеб не уберём никакой пьянки. Вот что значит при деле… Председатель, бригадир… они всегда работу найдут… А после работы, как же без этого… – пьяно разглагольствовал Василий.

– Ну, а сейчас, что у тебя дела нет? Вон на огороде… Клава же не управляется и там, и со скотиной. Помог бы, – раздражённо возразил Калина.

– Неа… эт не то… не мущщинское это дело. Мы ж к чему привыкли, чтобы начальство указание давало, а огород, дом, это всё бабьи дела. Я тракторист, на тракторе пожалста, а за коровой убирать, или там на огороде с лопатой, мотыгой… неа.

– А она, значит, пусть и лопатой и мотыгой!? Посмотри, как она ухайдокалась, и ещё на ра-боту ходить успевает, и за детьми смотреть! – Калина смотрел на шурина с откровенной ненавистью.

Прибежала сестра с кухни.

– Петенька… успокойся, что ты!

– Не нратся… так и иди отсюдова! Ишь воспитатель выискался… приехал тут! Да я всё про тебя знаю!.. Ворюга ты, деньги украл, когда в армии служил и квартиру себе в Москве справил! Я тебя выведу!..

– Да замолчи ты! – Клава кинулась к мужу и закрыла ему рот ладонью.

– Ты не очень-то хорохорься. Дом этот моих родителей. Не очень хороший дом, но твои и такого не заимели, вечно по чужим углам скитались, и ты такой же… Начальство тебе указать должно… Сам и шагу ступить не можешь, хрен обоссаный! – Калина поднялся из-за стола и «одарив» шурина уничижительным взглядом, вышел.

Он приехал к сестре один. Валентина осталась в Москве, навещала лежащего в клинике сына. Старшая дочь на каникулах перед выпускным классом сидела дома и упорно занималась с учебниками – при переходе в московскую школу она, алма-атинская отличница, скатилась до хорошистки. Калина уже неделю жил в бывшем родительском доме. Кругом во всём летнем буйстве красок простиралась прекрасная земля, лучше которой и быть не могло. Трудно сказать, что по-несло в пятьдесят четвёртом году его, тогда ещё молодых, родителей отсюда, от метровой толщи чернозёма, от щедрого тепла, обилия влаги, где такое плодородие, что с простой палки вырастает дерево… Зачем поехали в безводные, малоплодородные, холодные павлодарские степи? Какой же должна была быть изощрённой пропаганда, чтобы так обмануть людей, соблазнить?…