Эден Лернер - Город на холме

− Сколько вас?

Он правильно истолковал мой вопрос.

− Боеспособных мужчин около сотни. Из чего стрелять, у нас тоже имеется. Не волнуйся. Да, я знаю, мы колонисты. Поселенцы, если тебе так понятнее.

Еще бы не понять.

− Брат Георгий хотел поговорить с тобой первым. Он уверен, что, как кореянка, ты присоединишься к нашей церкви.

Да они сговорились все, на меня права предъявлять!? Неужели меня выкинут из этой обители христианских добродетелей, когда поймут, что я не собираюсь к ним присоединяться?

− А ты, Регина, сама кем себя ощущаешь?

Ну, наконец-то, хоть один человек поинтересовался этой незначительной деталью.

− Еврейкой, Алексей Петрович. Кроме мамы, все что я люблю – в Израиле. Все, кого я люблю – евреи. Ну кем еще я могу быть?

− Ну, значит, на том и решаем. С братом Георгием я поговорю. Пока не кончится эта войнушка, из поселка никто не ногой. Для тебя мы сделали исключение, потому что речь шла о спасении жизни. Я еще раз повторяю – даже когда у тебя заживет нога, ты не вправе самовольно покидать поселок. Ты в ответе не только за собственную жизнь. Ты беременна, Регина. Ты ждешь ребенка.

Ребенок. Ребенок от этого, как его там, Хидаята. Не убил меня, но и жить нормально не позволил. Зачем мне это ежедневное напоминание, зачем? Смотреть в лицо ребенку и видеть насильника и врага. Не нужна ему такая жизнь. И мне не нужна. Я резко сорвалась с кровати с таким расчетом чтобы упасть на живот. Нечаев оказался проворнее. Он подхватил меня, положил на кровать на живот и прижал ладонью плечо, так что я не могла даже на локтях приподняться.

− Все равно убью! Все равно! – крикнула я.

Нечаев присел у кровати на корточки, не переставая меня удерживать. Его глаза оказались на уровне моих и обдали меня холодом, как две льдышки.

− Ты хочешь мне сказать, что ради убийцы я рисковал двумя своими людьми и лошадью на пенсии? Ради убийцы раб в последние несколько дней своей жизни стал человеком? Ради убийцы Гришка не вылезал из ШИЗО и получил второй срок? Ты только что сказала мне, что ты еврейка, так не позорь же свой народ. Я не женщина и никогда не пойму, что такое изнасилование, но я знаю, что Господь запрещает убивать невинных.

− Я вам не инкубатор! – закричала я. – Вы не вправе заставлять меня рожать!

− Вправе, Регина. Даже если для этого мне придется на следующие несколько месяцев привязать тебя к кровати и поставить охрану. Надеюсь, что ты проявишь здравый смысл и не вынудишь меня к этому.

− Но вы же сами сидели! Как вы можете! Нельзя заставить человека быть матерью, если человек не хочет.

− А кто тебя заставляет быть матерью? – искренне удивился Нечаев. – Все, на чем я настаиваю, это чтобы ты не убивала. Не хочешь воспитывать, оставь ребенка нам, слова тебе в упрек не скажу. Здесь найдется, кому выкормить и кому воспитать.

Я задумалась. Ну уж нет, раз мне его рожать, то мне и воспитывать. Не дело, чтобы еврей рос вдали от своих, даже не зная о том, кто он. А вдруг Господь смилуется и будет девочка? Девочку я смогла бы полюбить.

− Нет.

− Что нет?

− Я благодарна вам за все, вы меня спасли и я всю жизнь буду об этом помнить. Но ребенка я вам не оставлю. Еврей должен жить как еврей.

Нечаев отпустил меня наконец и картинно развел руками. В этот момент он очень напомнил мне рава Гликштейна, преподававшего в Махон Алте этику и хасидские традиции.

− Интересно девки пляшут. Я что-то за твоей логикой не поспеваю. Ты собралась его убить и при этом хочешь, чтобы он жил как еврей?

− Я не буду убивать, – твердо сказала я. – Пусть живет. И… спасибо вам. За науку спасибо.

Теперь я понимаю, почему мне так неудобно лежать на животе.

Нечаев встал.

− Регина, засим позволь откланяться. Захочешь поговорить, дай знать.

− Конечно, я хочу с вами говорить. Но я не вправе отнимать ваше время. Вы и так со мной пайкой делитесь, а пользы вашей колонии я не приношу.

При слове “пайка” Нечаев улыбнулся не совсем голливудской, но до чего же заразительной улыбкой.

− Вот не думал я, что израильтянка такие слова знает. Научил тебя отец кое-чему. Только тут мы живем не по лагерным законам, а по божьим. Помочь человеку в беде – для нас привилегия. Мы занимались этим в Южно-Сахалинске и здесь продолжаем. А тебе помочь – вдвойне привилегия. Каждая беременная женщина соработница Творца. Думай об этом почаще, а плохие мысли гони тряпкой.

Он вышел и тихо закрыл дверь. Я осталась наедине со своими мыслями. Это же надо − четвертый месяц ходить беременной и ничего не заметить. Ну, у меня, скажем так, и обстоятельства нестандартные. То, что праматерь Сара деликатно назвала “обыкновенное у женщин” [205], у меня было последний раз в марте. С тех пор, как у меня отобрали сумочку, я осталась без таблеток. Грешила на пережитый стресс. Бабушка Мирра рассказывала, что, несмотря на в общем-то приличное на блокадном фоне питание, у нее, девственницы, это дело пропало на целых два года. А я банально залетела, причем, похоже, в один из первых разов. Сердце у плода начинает биться где-то на десятой неделе, иначе не определишь.

Вернулась баба Света, и остаток дня мы провели в нескончаемых беседах. Конечно, мне было интересно, куда я попала и что за люди тут живут. Начитавшись о тоталитарных сектах и насмотревшись меа-шеаримских кошмаров, я, если честно, боялась, что попала в подобный переплет. На мои вопросы баба Света отвечала, что, когда не идет война, то телефонная связь доступна всем жителям поселка. Интернета в поселке нет, но по техническим, а не по идеологическим причинам. Когда он все-таки будет налажен, то взрослые будут иметь неограниченный доступ, а подростки и молодежь – по подписанной родителями заявке. Такие правила у них были в Южно-Сахалинске, такие будут и здесь. Пресвитеры избираются тайным голосованием на пять лет. Кроме того, избирается приходской совет из шести человек. Мужчины и женщины могут баллотироваться, только для женщины особое условие – у нее уже должны быть внуки. Вобщем, разумно. Мужей и жен девушки и молодые люди себе выбирают сами. Контакты с родственниками, ушедшими из церкви (есть и такие), не под запретом. Имеется большая библиотека, включающая классику мировой литературы и основных философов-материалистов. Прививки для детей и использование памперсов – на усмотрение каждой семьи. Женщины поют на молитвенных собраниях. Я слушала, развесив уши, а баба Света перешла к более практическим вопросам:

− Хозяйство у нас крепкое. Теплицы, сад, огород, пруд с форелью. Опять же козы с овцами, куры, пасека. Ну и всякие отхожие промыслы.

− Например?

− Например, шелковичный червь. У нас для них отдельная роща, одни шелковицы. Возни с ним, доложу я тебе. Коконы мы в долину продавали. Женшень опять же. Тоже капризная штука. Я тебя все это время отваром из корня поила.