Эден Лернер - Город на холме

− Да, Номи, я тебя помню.

Тут мужчина в свою очередь поднял глаза на меня и представился, что-то слишком непринужденно для хабадника в диалоге с посторонней женщиной:

− Я рад, что мы вас нашли. Меня зовут Ронен Моргенталер.

Я так и села.

Все-таки у Бога есть чувство юмора. Человек с таким именем, с таким ивритом и такой манерой держаться не может быть урожденным хабадником. Моргенталер. Вот куда делся сын иерусалимской библиотекарши. Вот чье место Шрага занял. Неужели это мне знак с небес, что еще не все потеряно?

В нескольких фразах Ронен и Номи объяснили мне, что они представляют в Ташкенте Хабад, что Ронен едет домой оформлять какие-то документы и проходить военные сборы, и что он отвезет письмо моему отцу. Я повернулась к Нечаеву.

− Раз вы доставили их сюда, значит, военные действия закончились. Я хочу уехать домой. Мне опасно здесь рожать.

− Регина, военные действия, может, и закончились, а вот заказ на твое убийство никто не отменял. Те боевики, которые держали тебя в плену, трепались направо и налево. Те люди, которые подстроили тебе аварию, знают, что ты жива. Везде ориентировка на корейского вида женщину с израильским паспортом. Я не могу ради тебя подвергать опасности всю общину. Ты поедешь домой тогда, когда я смогу организовать твой побег. Твоя задача – не светиться. Письмо я напишу сам и такое, что никто кроме Гришки его не поймет.

Я заткнулась. В самом деле, не стал бы Нечаев показывать меня израильтянам, если бы в самом деле не планировал отправить домой.

Мужчины ушли. Баба Света отлучилась. Я осталась наедине с Номи. Она села со мной рядом на кровать и обняла меня. Ну сколько слез может поместиться в одном человеке? В присутствии Нечаева и бабы Светы я стеснялась истерить, чтобы не выглядить капризной и неблагодарной. Но Номи – это другое дело. Мы с ней сестры, а сестру любишь, даже когда она, нечесаная и опухшая, выползает среди ночи на кухню, даже когда она несет абсолютный бред, даже когда ее угораздило понести от врага. Когда мы были двадцатилетними девчонками, я считала Номи глупой и примитивной, не способной без совета машпии [207]ни одно решение принять. Теперь она терпеливо вытирала мне сопли, ничего не пугаясь, ничему не удивляясь.

− Я буду с тобой, когда придет время рожать. Я тебе подсвечники привезла и сидур. Зажигай свечи, очень тебя прошу.

Я уже зажигала, а в качестве подсвечников использовала пару картофелин, но хвастаться не стала.

− Спасибо. Я так счастлива, что вы… мне поверили. Номи…

− Что, Малкеле?

Как ласково и естественно у нее, бухарской еврейки, это прозвучало.

− У тебя есть телефон?

− Тебе же сказали… нельзя людей подводить. Нехорошо.

− Я никого не собираюсь подводить. Я ни звука не издам, только голос хочу услышать. Пожалуйста…

− А если этот человек мне перезвонит, что я ему скажу?

− А ты с карточки набери.

Номи вынула из сумочки новенькую “нокию”, пальцы забегали по кнопкам.

− Диктуй.

Я продиктовала.

После нескольких гудков включился автоответчик, и я услышала глухой монотонный голос с по-сефардски гортанными буквами аин. Он так старался забыть идиш.

− Если вы звоните, чтобы угрожать, то можете не тратить время. Если вы звоните из полиции, то я перезвоню вам в течение часа. Если это ты, Малка, то знай, что я приеду за тобой.

И звук гудка.

За эти двадцать секунд я успела искусать себе руку.

Номи отключила телефон и уставилась на меня расширенными от удивления глазами.

− Это то, что ты хотела?

− Это все, что я хотела.

Да, я всю жизнь хотела от мужчин отваги и верности, стойкости и великодушия и ни на что меньшее не желала соглашаться. О чем еще может мечтать девочка, выросшая на приключенческой литературе. Подруги смеялись надо мной, и Всевышний тоже решил посмеяться и подарил мне мою мечту в виде мальчишки, на двенадцать лет младше, из дикого мракобесного анклава, куда даже полиция без крайней нужды предпочитает не заходить. Он так и останется моей мечтой, я должна приучить себя к мысли, что никакого будущего у нас нет. По мере того, как до меня доходил смысл услышанных слов, я все больше и больше боялась за него. С него, в самом деле, станется приехать сюда меня искать. Вот кого здесь точно убьют в первые три дня, так это его. И у меня нет способа его остановить. Даже если бы я наплевала на запреты и оставила ему сообщение, он бы все равно не поверил, что я не хочу его видеть и что между нами все кончено. Он не отдаст меня без боя. Остается одно – признать, что не все на свете я могу контролировать, и молить Бога о милосердии.

Накануне рождества Нечаев изложил мне план моего побега. Женщине с ребенком легче пройти КПП на узбекско-казахской границе, никто не будет особо тщательно исследовать документы. У меня будет узбекский паспорт с вклеенной туда моей фотографией. Меня будет сопровождать узбек из общины и объяснять всем, что я перенесла шок во время родов и перестала разговаривать.

− Официально вы едете к проживающей в Казахстане родне показать новорожденного. На этот счет будет изготовлена телеграмма. Доберетесь до Алма-Аты, а там придешь в посольство.

Андрей и Джамиля поженились, но семейное счастье не сделало Андрея менее четким и добросовестным. Он продолжал посещать меня каждые два дня, осматривать, слушать, а как-то раз пришел в сопровождении пожилой узбечки. Насколько баба Света была высохшая, как сучок, настолько эта была полная, солидная, сразу видно, бабушка не одного десятка внуков.

− Познакомься, Регина. Это Биходжал-апа [208]. Она всегда ассистирует мне при родах. Но вообще-то должно быть наоборот. Она принимала роды, когда нас с тобой еще на свете не было.

Биходжал-апа вежливо поздоровалась и оглядела меня с видом знатока, умеющего вычислять сроки беременности и окружность головы ребенка с точностью до минуты и сантиметра соответственно.

Наступило рождество. Весь поселок собрался в молельном доме на праздничную службу, а Биходжал-апа осталась со мной. Кусочком наждачной бумаги я полировала один из оставленных мне Номи подсвечников. Так было и в прошлый раз. В день родов Йосеф снял меня со стремянки, когда я пыталась наклеить на стены в комнате близнецов переводные картинки. Внезапно я осознала, что сижу в луже. Все, началось.

Меня на носилках отнесли в амбулаторию, положили на банкетку, поставили катетер в вену руки.

− Регина, ты меня без ножа режешь. До срока доносить не могла? – это Андрей.

− Андрей, давай работать руками, а не языком, – это Биходжал-апа. И мне: − Не бойся, девочка, мы все сделаем.

Нечаев посмотрел на это, молча развернулся и вышел.

Видимо, начало действовать обезболивающее, я не чувствовала ничего между талией и коленями. Это было очень страшно. Я засыпала и просыпалась, видимо, какое-то общее обезболивающее мне тоже вкололи. Наверное, все-таки прошел не один час, потому что в энный раз проснувшись, я увидела Номи Илизарову и услышала распоряжение Андрея: