Эден Лернер - Город на холме

− Бедный мой. Майкл Корлеоне израильского разлива.

Да, как мало надо, чтобы тебя сравнили с литературным персонажем. Получить по мордасам, например. В голове стоял туман, мысли крутились медленно, как каменные жернова. Выросший в Иерусалиме, я, тем не менее, не мог сообразить, где мы находимся и что делать дальше. Тем не менее, я понимал, что меня не пустят ни в один автобус, не посадят на тремп. А какой еще может быть результат, если шесть дней продержать человека в нужнике без мыла и воды?

− Тебе нужно в микву, – тихо сказала Малка.

Я только хотел высказаться по полной программе на тему грязи, антисанитарии и плохих манер посетителей, но понял, что она таки права. Мне нужен не только душ, мне нужна именно миква. Хасидская миква всегда очень горячая и окунаться надо сразу, не колеблясь. Упражнение в вере. Вера мне еще не раз понадобится. Иди, куда должен, и не задумывайся, насколько там жарко.

Мы нашли приличного вида микву, Малка осталась ждать меня в синагоге напротив. Я заплатил втрое больше указанной платы. Хасид на входе, жилистый сивобородый старик, посмотрел на меня как-то уж слишком понимающе. Неужели баал-тшува и сидел в тюрьме? Я долго тер себя жесткой губкой под душем, смывая грязь с тела, потом направился к микве. Я погрузился сразу, не раздумывая. От жара прервалось дыхание. Еще раз. Еще.

− С такой верой далеко пойдешь если на мелочи не разменяешься, – сказал какой-то хасид на иврите без акцента. – Ты вообще кто?

− Я… поселенец. Я… шесть дней назад стал поселенцем. Когда меня арестовали.

− И давно на территориях?

− Три года.

− Ну-ну.

Он протянул мне для пожатия левую руку и только тут я заметил пустой правый рукав.

На автовокзале Малка скрылась в уборной и через какое-то время выпорхнула оттуда с видом только что распустившейся розы с капельками росы. Надо быть Малкой, чтобы выглядеть так, посидев два дня в тюрьме (эти стражи демократии курили ей в лицо и не давали спать) и умывшись в привокзальной раковине.

− Они сказали тебе, зачем они тебя взяли?

− Сказали. На тебя давить. Они решили, что раз ты из всего коллектива один женатый, то ты легко расколешься.

− А ты что-нибудь сказала?

− Я сказала: гы-ы-ы.

− Что значит “гы-ы-ы”?

− Значит, очень смешно. Вернее, было бы смешно, если бы не было так печально. Я сказала, что они изображают деятельность по разоблачению еврейского подполья, начиная с убийства Рабина, уже больше десяти лет. И пусть назовут мне хоть одну женщину, которую им удалось расколоть. Нет таких. Не ломаются даже двадцатилетние девочки, не видевшие в жизни ничего, кроме поселения, в котором родились и выросли. А я почти сорокалетняя тетка, да еще из России.

− А дети с кем?

− Старшие с дедом, младшие у соседей.

Никак не выучит, что когда я говорю дети , я имею в виду только Реувена с Офирой. В мои обязанности по отношению к близнецам не входит их любить.

− У каких соседей?

− Боаз и Рут Яэль.

Это семейство живет наверху. Так же, как мы с Малкой, они были живым опровержением тезиса, что из спонтанных знакомств не получается счастливых и крепких браков. Во время послеармейского вояжа по Индии Боаз умудрился подцепить злую кишечную инфекцию и заблудиться в сельской глубинке, где не было больницы. Его подобрала и выходила индийская семья, и кончилось все тем, что их старшая дочь прошла гиюр и стала Рут Яэль. Лицо болливудской актрисы под строгим аккуратным хабадским париком. Это надо видеть, словами не опишешь.

Из разговора с машгиахом Шавей Хеврон (им оказался старый знакомый – Шимон из Тель Румейды) я узнал, что Менахема скрутило еще по дороге в тюрьму, и у них хватило милосердия и здравого смысла отвезти его в больницу. В течение следующих нескольких дней передали инспекции по делам несовершеннолетних дела тех ребят, которые назвали свои имена. Судья тут же выпустила их на поруки, и они снова приступили к занятиям. Сидеть остались трое самых отчаянных и разозленных, ушедших в глухое отрицалово [263]. Среди них был Итамар, кто бы мог подумать. Ну и Алекса, конечно, не отпустили. Он же опасный тип, совратитель юных душ.

− У меня к тебе просьба. Я велел одному из наших русскоязычных ребят позвонить матери Алекса, но она накричала, не захотела даже разговаривать. Может, у твоей жены получится? Все-таки женщинам легче договориться.

− Нет проблем, – сказал я, а сам подумал, что кроме родителей Алекса есть еще одна душа, которая сейчас места себе не находит.

Разговор с матерью Алекса у Малки не вышел. Я слышал доносящиеся из трубки крики и видел, как каменеет Малкино лицо. Перевод мне не потребовался. Мать Алекса не желала иметь ничего общего с людьми, которые превратили ее сына черт знает во что, а теперь еще и обрекли на конфликт с законом и довели до тюрьмы. Мы засели за поиски Тали, что было нелегкой задачей, если учесть, что я не знал ее фамилии, а тот злополучный фейсбук с фотографией она давно закрыла.

− Ну, что ты о ней знаешь?

− Служила в МАГАВе. Учится на физиотерапевта. Живет где-то около Тель-Авива.

− Из какого города в России?

− Сейчас вспомню. Неве… Неве… Неве-Черкас… к [264].

Наверное, я сделал из этого названия тот еще винегрет, потому что Малка взяла меня за руку и посмотрела снизу вверх.

− Господи, как же я тебя люблю… Неве-Черкас…к.

Ее пальцы бесшумно скользили по клавиатуре, а я сидел рядом и любовался. На экране выскакивали все новые и новые окна с текстом по-русски и на иврите.

− Нашла имейл. Ты напишешь письмо?

− Лучше ты.

На следующий день я с раннего утра уехал на работу, где меня уже сильно заждались. Разгреб бумажный завал и с облегчением сел в автокран. Привычные движения успокаивали, я впал в состояние, похожее на транс, когда чувствуешь себя одним целым с машиной. Поэтому когда до меня донесся визг и скрежет мотора мотоцикла, мне потребовалась еще минута сообразить, что это такое. Мотоцикл пофырчал и стал. Я завершил цикл погрузки, по рации сказал Ами, что он может пойти покурить, и выглянул в боковое окно. Вокруг мотоциклиста стояло несколько человек, в воздухе мелькало множество рук – обычный израильский разговор. Мотоциклист снял шлем, из-под которого рассыпались короткие, но пушистые волосы, отливающие на солнце огненно-бронзовыми бликами. Я увидел лицо подростка с озорными глазами и совершенно квадратной челюстью.

− Слышь, бригадир, слезай. Дело есть! – раздался крик на всю стройку.

Да, Алекс, оказывается, больший идеалист и мечтатель, чем я думал. Мои самые смелые фантазии не простирались дальше белостенных краснокрыших домов на холме Гиват Офира и чтоб в каждом доме дети. А Алекс надеется, что девушка, гоняющая на мотоцикле без глушителя, станет незаметной тихоней, сольется с пейзажем и примирится с этой кучей дурацких правил, оскорбляющих человеческое достоинство и не имеющих с Торой ничего не общего. Как очень метко, хоть и не интеллектуально, выражается моя собственная неудавшаяся скромница – “гы-ы-ы”.