Эден Лернер - Город на холме

− Что вы здесь делаете?

− Я здесь живу.

− С еврейскими свиньями?

− С моей воспитанницей. Это ее отец, профессор Отто Гринфельд. А на свиней вы можете полюбоваться в зеркало.

По его знаку солдаты оставили нас в покое и принялись за нее. Бить не стали, только заломили руки за спину.

− Заприте ее в машине.

− Прощайте, герр профессор. Прощай, Тинхен. Спину прямо, голову высоко.

Больше я никогда ее не видела. Люди рассказали нам, что видели ее на следующий день на главной улице Зальцбурга, срочно переименованной в Адольфгитлерштрассе. Ее и еще несколько австрийских женщин, в основном, молодых, водили взад-вперед на веревке. Волосы у них были острижены, на шеях висели таблички. Потом их погрузили на грузовик и увезли.

Через десять минут мы с отцом шли по мостовой (по тротуарам евреям ходить не разрешалось). Большую часть пространства в его сумке занимал учебник, написанный им в соавторстве с австрийским коллегой. Я забрала из дома мамины подсвечники и альбом с открытками, оставшийся с последней поездки в Альпы. Мертвую Таффи я несла на руках, надеясь похоронить. Ни едой, ни теплыми вещами мы не запаслись.

Потом был Терезин. Просто удивительно, до чего быстро большинство людей привыкает к новым условиям и начинают жить по новым понятиям. Вот только отец не хотел привыкать. Он не жаловался, просто не хотел жить в мире, который перестал понимать. Он умер хорошо – быстро и тихо, без боли и унижений, держа мою руку. Это самое большее, на что мог рассчитывать еврей под властью рейха.

Потом был Плашов. В Терезине если не все, то большая часть заключенных владели немецким языком. Люди там были в основном из бывшей Австро-Венгерской империи, а без немецкого языка в этом государстве было никуда. В Плашове все было по-другому, здесь говорили по-польски, а из всего барака на три десятка женщин немецкий язык знала я одна. Польский я тоже выучила, а куда деваться? В Терезине я еще не поняла, что к чему, и свысока смотрела на ост-юден с их вульгарными манерами и прескверным немецким языком. Это закончилось еще на пути в Плашов. Юден есть юден. Мне не объяснили в детстве, что это такое, а в юности решили за это же убить. Обидно, когда тебя убивают, и вдвойне обидно, когда не понимаешь, а, собственно, за что.

Итак, в Плашове все началось именно с классического немецкого языка, а также с аккуратно заправленной койки и идеально прямой спины. В наш барак с инспекцией пришел сам комендант. В преддверие сиятельного визита надзирательницы тряслись от страха и буйствовали, как взбесившиеся собачонки. Их можно было понять. Застанет начальство в бараке непролазную грязь и свежие кровоподтеки у заключенных на лицах – скажет: “Фройляйн, у вас непорядок”. Обнаружит хоть какое-то подобие человеческого жилья, какой-нибудь жалкий платочек или ложку нелагерного образца – опять будет в претензии: “Развели тут курорт, когда наши воины на Восточном фронте…” − ну и так далее. Нам было сказано, что кто посмеет во время визита дергать плечами или чесаться, та завтрашнего дня не увидит. Он вошел, молча обошел барак, на секунду заглядывая в лицо каждой заключенной, словно запоминая. Его взгляд задержался на мне, и я решила, что какая-нибудь шустрая вошь все-таки выползла у меня из-под косынки и что сейчас начнется.

− Имя?

− Юстина Гринфельд, герр комендант.

− Возраст?

− Семнадцать, герр комендант.

− Откуда?

− Из Зальцбурга, герр комендант.

Он повернулся к надзирательницам.

− Вот, сразу видно уроженку Австрии. Полюбуйтесь на эту выправку и аккуратность. Она назначается старшей по бараку. Выдайте ей повязку [163].

Меня возненавидели все – и надзирательницы, и заключенные. Надзирательницы, все три дочери крестьян откуда-то из прусской и швабской глубинки (с таким-то акцентом), признали во мне пусть бывшую, но все-таки городскую барышню и не впечатлились моим немецким языком. Соседки по бараку имели все основания ненавидеть капо просто за то, что капо, и им было вдвойне обидно, что надзирать над ними поставили семнадцатилетнюю соплячку. Полькам (а их в бараке было около десятка) не нравилось, что я еврейка. Особенно это не нравилось Дороте, бывшей продавщице в винной лавке, которая сама метила в капо. Она отличалась мужским телосложением, а лицом смахивала на бульдога и нрава была соответствующего. Иначе с буйными пьяницами не справишься. Я взялась за дело. Пользуясь тем, что мне как капо полагалась лишняя куртка, стащила с базы полкочана капусты. Под двумя слоями одежды его удалось спрятать. Мы честно поделили эту несчастную капусту на тридцать человек, с наслаждением жевали после отбоя деснами с шатающимися зубами. До людей начало потихоньку доходить, что приличный человек в должности капо означает хоть какой-то шанс на выживание. Свои же польки растолковали Дороте, что если она вздумает на меня доносить, то ее на следующее утро найдут головой в дырке уборной. Я старалась, как могла. По ночам, когда надзирательницы спали, мы устраивали “левые” постирушки, перетряхивали матрасы и одеяла, обрабатывали друг другу головы керосином. Керосин мы хранили в бидоне с завинчивающейся крышкой, а бидон спускался на веревочке в дырку уборной. В первые полгода никто не заболел тифом. Селекции проводились регулярно. Я настаивала, чтобы на селекцию все одевались в чистое, показывала людям, как надо кусать губы, щипать щеки, повязывать косынку, чтобы здоровее и презентабельнее выглядить. Единственная привилегия капо, которой я пользовалась – это спать отдельно в маленьком чулане у входа. Ну и место работы у меня тоже было привилегированное – сортировка вещей, отобранных у узников. Большинство женщин в нашем бараке работали в мастерской, где делали детали для радиоприемников. Это тоже считалось теплым местом, все-таки не каменный карьер. Я бы с радостью бросила склад. Беря в руки серебряный подсвечник, я вспоминала свою маму и понимала, что она бы предпочла видеть меня мертвой, чем капо. Складывая детские пальтишки отдельно от взрослых, я обещала себе никогда не рожать детей в этот поганый отвратительный мир. Но склад – это вещи, которые можно поменять на продукты. Это – лишний день жизни для моих соседок. Для Бейлы с морщинами-лучиками вокруг глаз. Ее муж отказался мочиться на еврейские книги и его убили. Я не считала еврейские книги более святыми, чем любые другие, но мочиться на потеху этим – он правильно сделал, что отказался. Может быть, у него тоже была гувернантка, научившая его про прямую спину и высоко поднятую голову?

Надзирательницы прекрасно видели, что я делаю, злились, били, но сместить или убить не могли. Боялись коменданта. А ему было не до нас. Он общался в основном с заключенными-мужчинами, каждый раз оставляя после себя два-три трупа. В теплые летние вечера вилла на холме сияла огнями, надрывалась музыка, периодически на балкон вываливалась толпа пьяных эсэсовцев и начиналась стрельба по полосатым мишеням. В начале 43-го мы услышали по радио скорбную речь доктора Геббельса о жертве, принесенной немецкими солдатами и офицерами в снегах под Сталинградом. Мы стояли, опустив глаза в землю, скрывая улыбки. Гулянки в вилле на холме поутихли, получить взыскание и отправиться на Восточный фронт уже никому не хотелось. Наш лагерь начали чистить. Рабочую силу стали набирать из поляков, а евреев грузили в эшелоны и отправляли туда, где в душе газ вместо воды. Я получила распоряжение представить список из семи имен на следующий транспорт. Только евреек.