Эден Лернер - Город на холме

Когда я смогла удерживать молоко, пришла очередь маленьких кусочков белого хлеба, зажаренных на конфорке. Она знала, что делала. Сколько людей умерли уже после освобождения потому, что им позволили съесть много и сразу. В душевой она сажала меня на стул, поливала приятной горячей водой. Я сидела, опустив обритую голову и прижав к груди тесно переплетенные руки. Я не была так наивна, чтобы стесняться своих номеров (на левой руке плашовский, на правой маутхаузенский). Но кроме номеров, там была еще и надпись из Доры-Мительбау. Feldhure-7 [167]. Когда одна Feldhure-7 беременела или сходила с ума, на ее место заступала следующая. Я плакала, слезы перемешивались с горячей водой. Медленно, миллиметр за миллиметром, она расцепила мои сжатые руки. Терпения ей было не занимать. Она накрывала меня одеялом и целовала на ночь. Как мама в детстве. Как Бейла из плашовского барака в ночь перед своим отъездом.

Через три недели такой жизни я почувствовала, что в силах подняться и ходить. Остро встала проблема одежды и обуви. Мое лагерное тряпье сгорело в большом костре вместе с сотнями таких же. Вместо этого Розмари одела меня в свою комбинацию с кружевами. Я сначала решила, что это бальное платье, тем более что мне оно доставало почти до щиколоток. В этом можно было лежать, но нельзя ходить. Розмари вернулась из города с двумя свертками под мышкой. Из одного свертка были извлечены не новые, но еще крепкие сапоги на маленькую ногу, из другого – синяя юбка, белая блузка и бежевый жакет со следами споротых нашивок на рукавах. Одежда с меня не падала, уже хорошо. Сапоги вообще подошли идеально.

− Это откуда?

− Одежда с толкучки. А сапоги я сменяла у одной русской на бюстгальтер. Она там на перекрестке флажком машет.

− А русские что, тоже здесь? – удивилась я.

− Конечно, они взяли Вену.

− А какие они?

− Да смешные. В глаза цветных не видели, вот и удивляются. Солдаты они справные, только пьют много.

− Розмари…

− What is it, child?

− Я могу ходить. Куда мне идти? Я не хочу в Зальцбург. Мне некого там искать.

− Здесь будет лагерь для перемещенных лиц. Поживи здесь, пока не решишь, что тебе делать.

− Опять лагерь?

− Это не лагерь, где убивают.

− Все равно.

− Если хочешь, ты можешь жить со мной.

− С тобой, – эхом повторила я.

− Будет нелегко. Еще не всякая австрийская семья сдаст нам жилье. Ты сможешь жить в доме с австрийцами?

− А почему мы должны снимать в частном секторе? Ты же офицер.

− В этом-то и дело. Есть офицерское общежитие для белых, есть для цветных, есть для женщин. А для меня нет.

− Но почему?

− Потому что в женском общежитии только белые. Такие у нас порядки.

Хороши порядки. Офицеру жить негде.

После долгих поисков мы сняли жилье у вдовы блокляйтера [168]где-то на окраине. Розмари было далеко и неудобно добираться до госпиталя, но ничего лучше мы не нашли. Хозяйка возненавидела нас с первой минуты, но деваться ей было некуда. Из оккупированной русскими Вены на нее свалилась дочь с двумя малышами, вернулся из фольскштурма сын-подросток с покалеченной спиной, работать никто не мог, да и негде было, а есть хотелось всем. Я переводила диалог между фрау Швенке и Розмари и чувствовала себя очень неловко. Даже униформа Союза Немецких Девушек (а именно эту одежду и купила мне Розмари, откуда ей-то было знать) не могла скрыть моей лагерной худобы, остриженной головы и запавших глаз. Вид был тот еще, я думаю, что они испугались меня не меньше, чем Розмари, а то и больше.

− Кто она вам? – спросила фрау Швенке у Розмари, указывая на меня.

− None of your dog-on business [169], – лучезарно улыбнулась Розмари. – Юстина, переведи.

− Лейтенант Палмер знакома с моими родственниками в Америке, – сказала я едва шевеля губами. – Ей поручили меня разыскать.

− Вы должны поддерживать чистоту и порядок. За евреями и неграми я не буду убирать ни за какие деньги.

− Не обращайте внимания, – встряла дочь испуганно косясь на мать. – Она много пережила и не в себе. Об уборке не беспокойтесь, я все буду делать.

Я перевела.

− Мы остаемся. Мы знаем, что такое чистота и порядок.

− Лейтенант Палмер говорит, что мы остаемся.

В разговорах с хозяйкой я называла Розмари не иначе как “лейтенант Палмер”. Мне ли было не знать, какое завораживающее действие оказывает на немцев любой ранг.

− Сволочи! Лицемерные скоты! Чистота и порядок! − шипела Розмари, натирая пол нашей комнаты с такой яростью, что скрип тряпки о половицы слышался на весь город. Я не видела ее в таком состоянии, даже когда она несла меня мимо рва, наполненного трупами. Закончив мытье, она с наслаждением выплеснула воду из тазика в окно, прямо на хозяйскую клумбу.

− Цветам полезно.

Мне было страшно неудобно, что я ничем ей не помогаю, но при малейшем напряжении у меня начинала кружиться голова, и воздуха становилось мало. Мы коротали вечер вдвоем, и Розмари рассказывала мне, как ее мать работала прислугой в белой семье и мечтала вывести в люди единственную дочку. Большинство дочерей чернокожих служанок шли по стопам матерей, но овдовевшая миссис Палмер решила, что ее Розмари способна на большее. На всю жизнь возненавидела Розмари тазы, ведра, швабры и тряпки, олицетворявшие материн тяжелый труд и ее унижение.

− Я окрепну, сама все буду делать, – сказала я.

− Хватит. Ты на них свое уже отработала.

− Не на них. Это комната − мой дом. А ты – моя семья.

Пока Розмари работала в госпитале, я сидела дома, читала американские журналы, газету “Stars and Stripes” [170], слушала Би-Би-Си. Уроки фройляйн фон Ритхофен по домоводству пригодились, я превратила нашу комнату в светлый изящный уголок, куда там фрау Швенке с ее плебейским вкусом. Одиночество было роскошью, о которой я много лет мечтала, и меня устраивало никого кроме Розмари не видеть и не слышать. Слишком много времени я провела в битком набитых людьми вагонах и бараках. Слишком много увидела скотства. Слишком много всего. Если я родилась весной 1925 года, то мне, наверное, сейчас двадцать. Да, двадцать. Целая жизнь прошла.

Поздней осенью Розмари пришла домой, посеревшая от боли, и сказала, что их госпиталь сворачивается и уезжает на север Германии. Она человек военный, она должна ехать. Она заплатит фрау Швенке вперед за мое проживание и, когда ее демобилизуют, вернется и заберет меня с собой в Америку. Я только заулыбалась такой наивности.

− Розмари, платить деньги этой ведьме – все равно, что швырять их в крысиную нору. Я поживу в лагере для перемещенных лиц, ничего мне не сделается.

Розмари уехала, оставив фрау Швенке деньги, а мне – продовольственные карточки и бумажку с адресом военно-полевой почты где-то возле Нюренберга и с адресом своей матери в городе Магнолия, штат Миссисиппи. Никогда не слышала о таком городе.