Эден Лернер - Город на холме

− Я тут обычно хоронюсь. Но тут не ляжешь.

Я протянула ему фонарик, сняла с руки часы, купленные за банку тушенки.

− Выходите только по ночам. Ночью сюда не ходят. Я вам лекарство принесу. Что с вами?

− Пищевое отравление. Пройдет. Фройляйн…

− Гринфельд.

− Спасибо, фройляйн Гринфельд.

И полез в погреб, перегнувшись от боли.

На кухне я выслушала пространную тираду о том, что бывает с теми, кто теряет казенные фонарики, и что если я так же потеряю оружие в Палестине, то арабы оставят от меня мокрое место.

Так у меня появилась еще одна тайна, о которой ни с кем нельзя было говорить. Я осторожно расспрашивала других о латышах, и ни от кого не услышала ничего хорошего. Немцы всегда были для них господами, задолго до третьего рейха. Они привыкли исполнять все, что немцы им скажут, и соревнуются в энтузиазме. Объект исполнения значения не имеет. Это могут быть евреи, могут быть русские, может быть вообще родная мать. Главное, чтобы хозяин был доволен. Народ рабов, довольный своим рабством, ни разу не восставший. Какой ужас.

Имант (так звали моего подвального подопечного) рассказал, что жил на хуторе около города Митау [177], что был мобилизован немцами в строительный батальон и выполнял для вермахта прифронтовые работы по всей Европе. Его отец был богатым человеком, крепким хозяином, за что и был арестован русской тайной полицией. Теперь Латвия под властью Советского Союза, и он не может туда возвращаться. Я механически носила ему еду и лекарства, а смотреть в глаза Рувену, соседкам по бараку и евреям, которых Бриха продолжала нам привозить, становилось все трудней и трудней.

Этот нарыв лопнул где-то через месяц. Американцы задействовали меня переводить на английский документы из местного архива. Каждый день у ворот лагеря меня подбирала какая-нибудь машина и везла в комендатуру. На меня начали косо смотреть, но мне было не в чем себя упрекнуть. Я не виновата, что за полгода жизни с Розмари выучила английский язык. Летним вечером, вернувшись с работы в комендатуре, я еще издалека услышала, как шумит разъяренная толпа. Это не спутаешь ни с чем. Год назад, когда я только встала на ноги, мы, выжившие, стояли вдоль дороги, а мимо нас американцы вели охранников из Маутхаузена. У нас еще все было прилично, а вот в Дахау, говорят, американцы стреляли эсэсовцам в ноги, чтоб не убежали, а освобожденные узники добивали их лопатами.

Так и есть. Я продралась сквозь толпу и увидела, что Имант привязан к флагштоку, сидит под флагом с шестиконечной звездой – окровавленный, измочаленный, с заплывшим глазом. Впервые увидев его при дневном свете, я поразилась, насколько он похож на истинного арийца с нацистского плаката, даже осунувшийся после болезни и залитый кровью. Такие экземпляры даже среди немцев большая редкость, что бы там доктор Геббельс не утверждал.

− Пустите меня! Я ему глаза выдавлю! Я из (какое-то незнакомое название)! Он был (опять незнакомое слово)! Он убил мою дочь! Пустите!

− Я был в Доре-Мительбау! Он конвоировал нас на работу! Он хуже бешеного пса!

Дора-Мительбау! Но если… если… их было так много. Я всматривалась в его лицо, зная, что это совершенно бесполезно. Там я не смотрела на лица. Был? Не был? Или все-таки был? Он перехватил мой взгляд и закричал:

− Юстина! Скажи им! Я не был в СС! Они обознались! Они убьют меня!

Есть только один способ. Весь лагерь узнает. Рувен узнает. Но если я не признаюсь, то есть шанс, что мы убьем человека за то, чего он не совершал. Тогда все это зря. И свадьбы, и дети, и букет на моей кровати, и мечты о Палестине. Тогда это все будет отравлено. Я вышла в круг, встала рядом и подняла руку с клеймом, призывая к тишине. Клеймо горело, как только что поставленное.

− Я могу его опознать наверняка. Я тоже была в Доре-Мительбау. Подержите его кто-нибудь, его надо раздеть до пояса.

Имант – не могу подобрать другого слова – взвыл, но это ему не помогло. Рубашка разрезанными клочьями упала на утоптанные сотнями ног опилки и все увидели татуировку на мускулистой груди. Геральдический щит, в нем свастика, а по бокам римская цифра II и латинская буква L [178]. Татуировки, как правило располагавшиеся во время действа прямо над моим лицом, я запоминала гораздо лучше хозяев.

− Он был в Доре-Мительбау и посещал там бордель.

− Шлюха! Забыла, как подо мной извивалась?

Злоба на меня, за то что я целый месяц заставляла его притворяться вежливым и благодарным, убила в нем даже здравый смысл и инстинкт самосохранения.

Из толпы шагнул Рувен. Точными аккуратными движениями он затолкал Иманту в рот сложенное вчетверо больничное полотенце и завязал вторым. Брезгливо отряхнул руки и обратился к собравшимся.

− Так, все что надо, он уже сказал. Теперь давайте решать, что делать.

− Убить!

− Прекрасно, – опустил ресницы Рувен. – Как именно будем убивать? Оружия у нас нет. Вешать тоже надо умеючи и строить виселицу нам недосуг, сюда с минуты на минуту может явиться американская военная полиция.

− Да дать чем-нибудь по голове и всех дел!

− Хорошо. Куда девать тело? Если выбросить за ограду лагеря, начнутся вопросы. Крематория у нас нет. Вы предлагаете хоронить его здесь, рядом с нашими? Не много ли чести?

− А что ты предлагаешь?

− Я предлагаю отдать его русским.

Глаза Иманта над тугой повязкой вылезли из орбит, он выгнулся всем телом, замотал головой. И все это увидели.

− Я предлагаю вам вспомнить, кто мы, – продолжал Рувен. − Мы единственные в Европе без крови на руках. Мы чище и лучше остальных. Там, где год назад дымили трубы крематориев, теперь звучат слова Торы. По этой земле делают первые шаги наши дети. По этой земле ходят наши женщины, чище и прекрасней которых нет на свете…

Тут он встал рядом со мной, взял за руку и с вызовом посмотрел на людей. Никто ему не возразил и он продолжал:

− Так не будем же оскверняться. Пусть гоим разбираются между собой, пусть русские сделают эту грязную работу за нас. Они хотели Европу без евреев, они получили то, что хотели, – пусть теперь грызут друг друга. Всевышний приведет нас на святую землю, домой.

− Амен, – десятками грудей вздохнула толпа.

Я, шатаясь, дошла до барака, легла на кровать и накрылась с головой одеялом.

Через несколько дней Рувен ждал меня вечером у ворот лагеря. Из комендатуры меня привезли на джипе веселой компанией – два сержанта и солдат. Сержант Империале, смуглый черноглазый выходец из семьи итальянских иммигрантов, галантно помог мне сойти на землю и обратился к Рувену по-английски:

− Ты молодец, что волнуешься за сестренку. Но, клянусь честью, мы ее не обидим. Для этих дел у нас немки есть.

Рувен сказал мне на иврите:

− Идем, Юстина. Надо поговорить.