Игорь Соколов - Двоеженец

Я поглядел ей в глаза и прочитал в них омерзительное послушание, ту самую собачью покорность, которая выводила меня из себя.

– Дура! – крикнул я и, держа ее за волосы, бросил на кровать.

Наше притяжение становилось невыносимым, и я уже хотел убежать, когда она стащила с себя трусики, обнажая свой темный лобок, и кровь тут же бросилась мне в голову, разум мой тотчас же помутился, и я зверем бросился на нее и вошел в нее и со страстью, и с яростью, и вообще с такой умопомрачительной ненавистью я никогда не тискал ее тело…

Лишь только после всего, когда сознание стало медленно и верно возвращаться ко мне, я с невероятным удивлением подумал сам о себе: надо же, какой я, оказывается, тоже по-рабски послушный и преданный телу, хотя я ее любил и как человека, но эта двойственность при всей гнусности нашего общего положения чудовищно смутила меня…

Матильда почти сразу заметила мое замешательство и весело рассмеялась.

– Ну, вот, ты и простил меня, – смеялась она, нежно причесывая у себя волосы на лобке.

Ну, уж дудки, подумал я, а сам с жалкой улыбкой взглянул на это хищное и коварное создание.

– Ты мой супермен, – минутой позже шепнула она, прижимаясь ко мне, – супермен, суперменчик!

– Что это еще за суперменчик, – возмутился я, отталкивая Матильду от себя, – чушь какая-то! И не думай, что я тебя просто так взял и простил!

– Ишь ты, напугал?! – Не простил меня, видите ли, – вскочила с кровати Матильда, размахивая руками, – думаешь, что выгонишь меня отсюда?! Черта с два! Я здесь прописана, как и ты, а если захочу, то всю твою квартиру разменяю через суд!

Такого поворота событий я никак не ожидал и поэтому встал посередине комнаты с раскрытым ртом, чувствуя в себе глухое раздражение и нарастающую неприязнь.

– Ну, что, съел?! – громко засмеялась она, наблюдая за мной как за своим подопытным кроликом. Неожиданно я посмотрел на нее с другой стороны: передо мной стояла маленькая глупенькая девочка, одна заблудившаяся в темном дремучем лесу и наделавшая множество нелепых шагов, то есть серьезных ошибок и заблуждений, но вместо осознания своих ошибок она нелепо и глупо подсмеивается надо мной, как, впрочем, и над Богом, которого в ее душе не существует.

Хотя чем я лучше ее, я, пытающийся опровергнуть ее живое непосредственное либидо своим гневным лаем, чем, действительно, я такой же грешный и смертный человек могу быть лучше другого, пусть даже и противоположного пола, хотя именно из-за этих противоположностей и возникают флюиды, которые нас так манят и тянут друг к другу…

– Милый, но я же вижу, что тебе хочется заняться со мною любовью? – внезапно она подошла ко мне, и прижалась, и всхлипнула. Слеза медленно покатилась по ее правой щеке, размывая тушь на ресницах. Всеми своими движениями, словами, глазами и ощущаемыми условными знаками Матильда звала меня перейти эту невидимую черту, за которой все слова и поступки приобретают бессмысленные очертания и за которой мы получаем одно только наслаждение друг от друга, где наше сострадание друг к другу приобретает какое-то внеземное излучение, на чьих лучах-крылах мы улетаем в другой сказочный мир, где каждое прикосновение означало проникновение и постижение друг друга через узнавание себя в другом…

Шумно дыша и распаляясь, нежно скуля и плача, пять минут, стоя, мы овладевали друг другом, а потом еще несколько минут стояли, тесно прижатые друг к другу и вздрагивали… Слезы высыхали, а мыслей как будто никогда не существовало, как и наших бессмысленных скандалов…

– Тебе хорошо со мной? – шепнула Матильда.

– Угу!

– Ну, вот, а ты не хотел, – и опять ее непристойный заливистый смех почему-то напомнил мне собачье злорадство, глупое, наивное, убогое злорадство, каким приземляют любые высокие чувства… Вспышка слепой ярости и гнева опять пробежала по всему телу, но я все же сумел подавить в себе ученого, умудренного жизнью эгоиста и с новым воодушевлением набросился на нее и уже буквально через три минуты закончил нашу схватку вполне утешительным оргазмом… Теперь мы обессиленно упали на кровать и лежали молча, удовлетворенные, каждый думая о своем…

Я думал или пытался думать о том, что нас связывает и что, наоборот, разводит нас в разные стороны, я думал, почему и в какой мере я ощущаю себя использованным ею или она мной, и из какой доброты проистекает эта всеобщая глупость, и чего я добьюсь, если одним махом смогу разорвать наш дьявольский союз, и неужели зло есть и в Боге, в его всевышней доброте и гармонии, и если оно существует, то для достижения какой непонятной мною цели?…

– Милый, тебе было хорошо со мной?!

– Угу!

– Опять угу, – она смеется все тем же заливистым смехом и при этом еще так кусает меня то за плечо, то за ухо, изображая собой молодую и резвящуюся собаку…

Теперь я понял, что хозяином собаки является тот человек, который не имеет в себе ничего собачьего. Однако это озарение снизошло на меня только сейчас, когда я опять в порыве гнева ударил ее по лицу, вспомнив и про ее любовника под кроватью, и про то, как она где-то шлялась всю ночь.

– Ты очень жестокий, – всхлипнула она, зарываясь носом в мою подмышку, – но это означает, что ты сильно любишь меня и поэтому никогда не бросишь!

Эта сучка была права, эгоизм моей добродетели требовал ее унижения, если не полного разрыва с ней и ее изгнания, а добиваясь ее унижения, я неожиданно легко попадал в капкан собственного тщеславия, а затем и в ловушку нашей взаимной похоти.

Собака нашла своего хозяина, то есть меня, и теперь я вынужден держать ее у себя на привязи, но привязь часто рвется, и тогда моя шалавая убегает к другим, без привязи она везде ищет своего хозяина и находит его в любом, она живет уже как ей заблагорассудится, потому что у нее нет чувства «дома», а есть только чувство неистребимого желания и похоти, прихоти соития с любым, кто имеет это место, при этом ее не останавливает страх потерять меня или страх какой угодно заразы хотя бы потому, что у нее нет чувства осознанного хозяина, ибо ее хозяин – это весь мир, вся Вселенная.

И, может, поэтому у меня нет никаких прав заковывать ее в наши семейные узы и уж тем более поднимать на нее руку и упражняться в ее унижении, все это я прекрасно понимал, ведь я был вполне нормальным человеком, во всяком случае, в эту минуту, когда я опять ее стал ласкать и просить у нее прощения за свой неудержимый гнев, которого я и сам начинал побаиваться, не дай мне Бог, убить ее во гневе!

Матильда еще немного поплакала, я ее поцеловал, а потом мы пошли принимать ванну вдвоем, это было что-то вроде нашего общего ритуала, которым мы взаимно прощали друг друга. Так сев напротив друг друга и набрав в ванную воды, мы осторожно клали на воду блюдечко, ставили на него свечку и зажигали, и свечка на тарелке горела и плавала между нами, а в наших глазах в это время зажигались таинственные огоньки…