Игорь Соколов - Двоеженец

– Между прочим, я очень хочу, чтобы мы стали птицами и улетели отсюда, – прошептала Матильда, нежно трогая в воде мой…

Я страстно обнял ее и расплакался.

– Наверное, ты хочешь меня убить, – прошептала Матильда.

– Все безумцы таковы, – прошептал я и опять стремительно ворвался в нее. Теперь мы сладко и самозабвенно любили друг друга, шумно дыша и выплескивая из ванны всю воду, а в дверь уже кто-то изо всех сил стучал и звонил, это были соседи, которых мы залили своей безумной и собачьей любовью… Еще спустя час мы трепетно обмазывали свои ссадины и раны зеленкой и нежно перевязывали друг друга, а когда совсем перебинтовали, оделись и пошли за курицей в магазин.

По дороге множество мужчин бросало на Матильду вожделенно-иронические взгляды, ибо ее прелестное личико было покрыто изрядным слоем тонального крема, который, кстати, так и не мог спрятать под ее правым глазом багровый синяк, а потом эти же взгляды перескакивали с нее на меня и почти сразу наполнялись язвительной усмешкой, как бы говоря мне одну единственную фразу: «Ну, ты, приятель, и даешь! Завел себе шалавую собаку! Но что ж поделаешь, раз ты привык к ней и ничего не можешь поделать с собой! Терпи, приятель, и ты, крошка, терпи!

– Зато как хороню летать в собачьих эмпиреях!

И дело, наверное, было не только в ее синяках и моих перебинтованных руках, в ее лице, густо-густо замазанном кремом, не в нашем связанном навек рукопожатье, а все дело в ее блядских колдовских глазах, она глядела так, как будто их съедала! Ее глаза были пронизаны всеобщим притяжением земной поверхности, от которой мужчины отталкивались и попадали прямо в нее в ту минуту, когда я весь внутренне сжимался в предчувствии внезапных перемен, в которых спряталось все наше счастье!

И что мне делать?! – Собака ждет, когда ее погладят!

Ни слова не говоря Вольперту, я быстро юркнул в проделанную мною дыру в нарисованном небе. Вольперт же ничего не заметил, потому что он глядел вниз и чего-то высматривал на земле, а, может, даже сделал вид, что ничего не заметил. Пройдя несколько шагов по лестнице вверх, ведущей куда-то в темноту, я неожиданно увидел небольшой проем в стене в виде еще одного туннеля, но уже едва освещенного тусклым мертвенно-зеленоватым фосфорическим светом, и я ступил туда, наклонив голову и с трудом пробираясь через этот проем.

Сделав еще несколько шагов, я замер от удивления: прямо передо мной в туннеле лежала обнаженная девушка с золотистыми длинными волосами. Глаза ее были закрыты, и она не дышала. Я опустился и пощупал пульс, мне только показалось, что я почувствовал тонкий нитевидный пульс, как его сразу же не стало.

Тело было холодным, и пульс не прощупывался, выходит, она была мертва непостижимо. Тогда я пошел дальше и увидел, что туннель закончился, и я вышел под вечернее пасмурное небо на кладбище.

Множество огромных крестов, прямых и уже поникнувших от раскисающей земли, окружали меня как собратья по разуму, как мои старые школьные товарищи, и что-то близкое и родное почувствовал я возле них, а потом полил дождь, и я уже захотел закричать от радости, что дождь настоящий, непридуманный Вольпертом падал мне на лицо и пробуждал далекие воспоминания обо всех дождях, что я видел и чувствовал, но в это время из-за одного поникнувшего креста возникла ухмыляющаяся голова профессора Вольперта, и я вдруг понял, что никогда не выйду отсюда, не вырвусь, и что именно здесь мне предстоит умереть, а может, смерть меня освободит?!

– Что?! Не ждали?! – засмеялся Вольперт.

– Вы мешаете мне жить, – глубоко вздохнул я и, вырвав из земли крест, замахнулся, чтобы ударить Вольперта, но Вольперт неожиданно полетел вниз, в оказавшуюся рядом глубокую яму. Я склонился над ней, но ничего не разглядел, видно, яма была очень глубокой.

– Помогите мне, – жалобно простонал Вольперт из темной глубины ямы, – я очень боюсь покойников! Мне кажется, что они очень страшные!

– А чего нас бояться-то? – послышался оттуда солидный бас.

– Ой, я счас с ума сойду! – громко воскликнул Вольперт, – представляете, эта скотина щекочет меня!

– Думаю, что Вам здесь будет очень весело, – горько усмехнулся я и стал выходить из кладбища, пытаясь найти во всем, как и в себе, хоть какой-то смысл или оправдание.

У ворот кладбища я неожиданно увидел Веру. Она стояла в черном плаще и голова у нее была в черном платке, а глаза все заплаканные.

– У меня вчера мама умерла, – прошептала она, глядя на свои опущенные руки.

– А мама настоящая? – спросил я, поеживаясь то ли от холода, то ли от дурных предчувствий.

– Иди, куда шел! – обиженно выкрикнула Вера и зарыдала, закрывая лицо руками.

Тогда я опустился перед ней на колени и поцеловал ее ноги.

Тогда она тоже опустилась на землю и поцеловала меня.

Мой язык проник в ее сочные губы, и мы взволнованно задышали. Мы целовались долго, как будто целую Вечность, и нам никто не мешал, хотя где-то далеко, в глубине души я ощущал невидимое присутствие Вольперта. Он был наверняка где-то рядом, и с этим ничего нельзя было поделать.

– Скажи, а ты сможешь помочь мне удрать отсюда, – прошептал я, не выпуская ее из объятий, – или тебе это недоступно?!

– Пожалуйста, не говори со мной об этом, я боюсь, – прошептала Вера.

– Ты боишься Вольперта?!

– Да!

– А давно ты в клинике?!

– Нет!

– А сколько?!

– Не знаю, то есть не помню, – Вера дрожала то ли от страха, то ли от холода и зарывалась лицом в мое плечо. Дождь закончился, но мы все были до нитки промокшие от дождя. Над кладбищем поднимался густой туман.

– Я хочу видеть только твои глаза и думать только о тебе, – прошептал я, пытаясь хотя бы на миг развернуть ее лицо к себе, но она молча упрямо сопротивлялась и плакала.

– Ну, что ты так боишься?! – удивился я, – ну, хочешь я загипнотизирую тебя?! И ты сразу же перестанешь бояться Вольперта!

– Хочу! – кивнула головой Вера, и наконец поглядела мне прямо в глаза, в них светилась моя же собственная надежда о счастье, и я увидел ее и заплакал от счастья в нее… Мои слезы в глазах незаметны, ведь они глубоко и внутри.

– К сожалению, Вера, я солгал тебе, я не обладаю никакой силой гипноза, как Вольперт, и поэтому я могу тебя только молить о том, чтобы ты не предавала меня и помогла нам обоим вырваться отсюда, – грустно прошептал я и нежно провел ладонью по ее щеке, – ведь если я доверяю тебе, то, значит, и люблю!

– Ты этого очень сильно хочешь?! – прошептала она, и я вместо слов крепко обнял ее, поцеловал и заплакал.

– Хорошо, не плачь, – прошептала она, сделаю все так, как ты хочешь!

– А ты уверена, что ты сможешь?! – она кивнула головой и поцеловала мою руку, потом мой лоб, мою щеку и мои губы.