Захар Прилепин - Грех (сборник)

– Откуда ты меня знаешь? – почему-то поинтересовался я вместо ответа, но рыжего уже столкнули дальше, и он, не успев ничего сказать, засеменил по ступенькам.

На первом этаже навстречу задержанным студентам и их конвоирам попались Нина с дочерью. Дочь, казалось, вообще не замечала ничего, а просто шла в своём аду то по скользкой поверхности на улице, то вверх по ступеням подъезда.

– Ты, хорош со всеми трепаться! – сказали рыжему чёрту, когда он встретил женщин, и, кажется, теперь уже ударили всерьёз.

Я и не понял, стоя сверху, с кем он пытался заговорить: с Ниной, с дочерью её…

Грохнула железная парадная дверь – и всё стихло.

Из квартиры студентов шла тишина, замешанная на недавнем уходе людей: там ещё гуляли сквозняки, и нанесённые извне чужие запахи никак не могли понять, где им, в чём раствориться.

Из моей квартиры шла привычная тишина, в которую я входил, как ключ в скважину, сразу закрываясь изнутри на все обороты и пропадая бесследно.

Из квартиры Нины и её дочери шла тишина тягостная и нудная, как зубная боль в несколько ночей длиной.

А в квартире преподавателя молчали так, словно живых людей там не было вообще.

Постояв минуту, прислушиваясь к разным видам тишины, я неожиданно подумал, что надо бы всё объяснить этим в форме: они ведь задержали и увели ни в чём не повинного рыжего чёрта!

Но на улице не было уже никого. На следы уехавшей «девятки» нападало столько снега, что они стали почти неразличимы.

И вот я очутился на кладбище. Однажды был в гостях у своего знакомого дурака. Общались попусту, смотрели в телевизор, он изнывал от желания хоть как-то себя развлечь, я лежал на его прокисшем диване.

Дело было в общаге на пятом этаже.

Тут в неприкрытую, в пинках и пятнах, дверь влез котёнок мерзкого вида, как будто всю жизнь обитал в помойном ведре.

На него мой знакомый и обратил своё дурацкое внимание.

– Это ты, зассанец, – поприветствовал пискнувшее животное и взял в руку, разглядывая неприязненно.

Мы только что курили, отплёвываясь в осеннюю сырь, и окно было открыто.

Когда я отвлёкся от телевизора, котёнок уже висел, цепляясь лапками за подоконник, собирая кривыми коготками белые отколупки краски. Удивительно было, что зверёк не издавал ни единого звука, сползая в своё кошачье небытие.

Вспомнил некстати, что у какого-то поэта на том свете пахнет мышами. Нашему котёнку понравилось бы, если так. Но, кажется, ни черта там не пахнет.

Дурак мой заворожённо смотрел на котёнка.

В какую-то секунду котёнок вдруг зацепился из последних своих сил за невидимую щербину подоконника и недвижимо завис, тараща глаза.

Дурак сделал легчайшее движение указательным пальцем – так касаются колокольчика или рюмки, желая услышать тонкий звук, – и ударил котёнка по зацепившемуся коготку.

Когда я спустился вниз, впервые назвав дурака его навек настоящим именем, котёнок лежал на лавке, успокоенный и мягкий. Задние лапы его свисали с лавки, как тряпичные.

Так и меня ударили, легчайшим движением, по коготку.

Зато у меня были весёлые друзья.

Вадя, красивый, улыбчивый блондин, глаза в рваных прожилках начинающего, но уже неповоротного алкоголика. Вова, самый здоровый из нас, гогочущий, мясной, большое красное лицо.

Это была самая поэтичная зима из встреченных мной в жизни.

Я тогда наконец бросил писать стихи и больше никогда впредь всерьёз этим не занимался, уволился с одной работы, не попал на другую, потом меня, говорю, ударили по коготку, и я обнаружил себя в могиле.

– Ну ты вылезешь, член обезьяний? – звал меня Вова, стоя сверху. Из-под ног его сыпались в могилу земля и грязный снег.

Я перехватил лопату и замахнулся с честным намерением ударить Вовку по ноге как можно больнее, а желательно сломать её. Вовка, гогоча, отпрыгнул, в одной руке его была бутылка водки, в другой стакан.

– Нет, ты будешь пить или нет? – спросил он, обходя вырытую могилу стороной, выдерживая расстояние в длину моей лопаты.

– Хули ты спрашиваешь, Вова.

– Так вылезай.

– Я здесь выпью.

Вова, проследив, чтоб я поставил лопату в угол, присел возле четырехугольной ямы. Подал мне высокий стакан, налитый до половины.

Рядом с Вовой присел на корточки Вадик, привычно улыбаясь честной, ласковой улыбкой.

Мы чокнулись – парням пришлось чуть наклониться ко мне, а я поднял свой стакан навстречу им, словно приветствуя.

Я стоял без шапки, потный, довольный, в чёрной, или скорей рыжей, яме, вырытой посреди белого снега. Снег лежал на невнятных тропках, на памятниках и железных оградах, на могилах и растрёпанных венках.

Вова протянул мне кусок хлеба и ломоть колбасы.

Как вкусно, боже мой. Засыпьте меня прямо сейчас, я знаю, что такое счастье.

Вова развернулся, чтобы ещё принести закуси, и всё-таки получил по заду совком лопаты.

– Ах ты, червь земляной! – закричал он весело и мстить не стал.

Вадик тоже смеялся. Во рту его виднелся белый непрожёванный хлеб, и это казалось мне красивым. У Вадика были замечательные, крепкие, белые зубы – и в зубах белый мякиш.

– Давай заканчивать, поехали за гробом, – сказал Вова. – Кто там у нас сегодня? Бабка?

Делая скорбные лица, мы вошли в квартиру.

Ещё в подъезде мы перестали разговаривать, чтобы хоть как-то себя угомонить. Иначе ввалились бы к покойнику потные, в розовых пятнах юного забубённого здоровья и двух на троих бутылок водки, зубы скачут, и в зубах клокочет гогот дурной.

Тихие, вдоль стен бродили родственники; женщины – в чёрных платках, мужчины – в верхней одежде. Не находя себе дела, мужики каждые десять минут выходили курить в подъезд.

– Выносить? – спросили нас, словно мы были главные в этом доме.

– Да, – ответил я.

– Помочь вам?

– Нет, мы сами.

До недавних пор я по лестницам подъездов перетаскивал только шкафы. Теперь выяснил, что гроб ничем, в сущности, от мебели не отличается. Только его переворачивать нельзя.

Вова всегда шёл первым и нёс узкий конец, ноги. Мы с Вадей топорщились сзади.

За нами медленно ступали несколько родственников или близких. На их тёмных лицах отражалась уверенность, что мы вот-вот уроним гроб.

Но мы свершали своё дело бодро и почти легко.

У подъезда поставили гроб на табуретки. Выдохнули втроём.

– Не сфотографируешь бабушку? – спросил меня кто-то.

– Запросто, – ответил я, ещё не переведя дыхание, как обычно удивляясь, на кой чёрт людям нужны изображения покойников. И куда они их, на стену вешают? «Видите, детки, это ваша бабушка». Или вклеивают в альбом. «Вот мы на пляже, вот у соседей на даче, а это, значит, похороны… Я тут плохо получилась, не смотри».

Мгновенный снимок я положил в карман, чтоб проявился, не зацепив зимнего солнышка и слабого снежка.