Евгений Чепкасов - Триада

Дома было тихо, в форточку задувало снежинки, они таяли на полу. Стало холодно, и я закрыл форточку. Есть такие грабители-домушники, они в форточку лазают. У меня в детстве случай был: я шел дворами к другу, а у одного дома, у окон, стояли люди. Они позвали меня и сказали, что забыли ключи. Я согласился помочь им, и они протолкнули меня в форточку, а внутри я встал на кухонный стол. Мне было жутко и интересно в чужой квартире, я гордился собой. Когда я впустил их, мне сказали «спасибо». После я подумал, что они грабители, и стало еще приятнее.

Теперь я уже не маленький, в форточку не полезу. Мне восемнадцать, и четыре дня назад у меня умерла мама.

Еще вчера на столе стоял гроб, а после, тоже вчера, были поминки. На том же столе стояли водка и закуска. Это мамина комната: в углу, на божнице, – иконы. Под иконами, на полу, – талая вода: в форточку намело, придется подтирать. Мама любила молиться на коленях – сейчас ее юбка намокла бы.

Я сходил за тряпкой и подтер. Затем посмотрел на икону – на Христа с книгой – и не перекрестился. Раньше я так не делал. Но раньше у меня и мама не умирала. Раньше и я молился Ему. Раньше.

Мне захотелось поговорить с Ним, и я сказал:

– Послушай, Господи. Я не Иов. Мать моя больше Иов. Если бы Ты забрал меня, она не возроптала бы. Она праведнее. Ты хочешь, чтобы те, кто любит Тебя, страдали. Чтобы очищались страданием. Чтобы несли крест. Ты меня возлюбил и выбрал крест потяжелее, чтобы наградить потом получше. Я Тебя понимаю, только вот что: я ведь не крыса подопытная. И мама не крыса! Не нужен мне Твой крест! Это не любовь! Отрекаюсь!

Я кричал, а Он смотрел на меня и показывал книгу с надписью: «Заповедь новую даю вам: да любите друг друга».

Отложив ручку, Миша откинулся на спинку стула и посмотрел в окно, в сумерки, простегиваемые серым дождем. Парень крупно дрожал от наслаждения и ужаса.

Промозглым утром, в первый день августа, на старом щербатом асфальте стояло полсотни студентов, одетых по-походному. Они намеревались провести две незабываемые недели среди корабельных сосен, жаждали накупаться в знаменитом озере, наиграться в бадминтон, наплясаться на дискотеке… Небо хмуро глядело на этих мечтателей, а они, иззябшие в ожидании автобуса, уныло переговаривались о том, в каком корпусе им доведется жить – в теплом или холодном.

Студенты, едущие в «Комету» уже не в первый раз, рассуждали о «каменном корпусе», «зеленом домике», «деревяшке», а новички, в том числе и Гена Валерьев, трепетно внимали им. Были разговоры и об ассортименте и ценах лагерного продовольственного ларька, особенно на горячительные напитки, и Гена подумал, что он, пожалуй, выпьет сегодня пива и посидит у костра. Бутылка сегодня, бутылка на закрытие – денег должно хватить. Юноша изредка косовато посматривал на будущих солагерников, прикидывая, с кем его могут поселить (все варианты были так себе), а в основном он мечтательно глядел на Валю Велину, болтающую с подружками. «Как можно говорить так долго, так складно и такие глупости?.. – мысленно возмущался он, стоя рядом, но всё-таки чуть в стороне. – Вообще-то и Артурка болтать любит, но его хоть послушать можно, если не бред полный… И фиг ли он не поехал?»

Гена, впрочем, знал, что Артурка не поехал, поскольку так и не помирился со своей девушкой. Девушка же эта, невысокого роста, с кругленьким своенравным личиком, стояла возле Гены и Вали, поддерживала глупый женский разговор и думала об Артурке. А Артурка, проснувшись в данный момент где-то там, у деревенских родственников, с омерзением вспоминал давешний вонючий самогон и страдал от похмелья.

Наконец подошел длинный экскурсионный автобус, и повеселевший студенческий отряд под предводительством многоопытной директрисы лагеря принялся штурмовать вместительное средство передвижения. Сравнив автобус с живым существом, в ушную раковину которого вползают паразиты, Гена блаженно улыбался, но эстетическое наслаждение вскоре прервалось: всем мешала Генина бамбуковая двухколенная удочка, и это давали понять. Долго ли, коротко ли, но всё утряслось, все разместились, загромоздив баулами проход между сиденьями, многоопытная директриса лагеря произвела перекличку, и автобус тронулся.

Гена сидел рядом с Валей, жизнерадостно комментировавшей заоконные виды, с интересом смотрел в окно и одновременно на нее, улыбался и изредка поддакивал. Позади них сидела Артуркина девушка, звавшаяся Олей, и беседовала вполголоса с соседкой. Насколько Гена понял, у Олиной соседки тоже были проблемы с парнем, причем парень ехал в ту же «Комету», только уже отдельно, а поссорились из-за сущей глупости, ведь в принципе… Гена особенно не прислушивался, зато крепенький красивый парень, сидевший через проход от него, напряженно смотрел перед собой и до побелевших костяшек стискивал черную ручку кресла с желтой кнопкой. «Эге, братец, – по-гоголевски подумал Гена, – да это о тебе говорят!» Впрочем, он особенно и не приглядывался, потому что за окном внезапное солнце озолотило наглухо затянутые ряской полуболота-полуозера, смолистые корабельные сосны, чванливо-одинокий рыжик-переросток… А между этой дивной красотой и юношей о чем-то назойливо болтала Валя Велина, так что Гена не выдержал и довольно резко сказал:

– Помолчи. Пожалуйста, – добавил он, смягчившись.

Лучезарное солнце вновь скрылось в небесной мути, но студенты повеселели даже от этого минутного проблеска: ничего, они еще позагорают и покупаются по полной программе… Даже парень, стискивавший ручку кресла, на минуту отвлекся от подслушивания разговора, напрямую касаемого его персоны, да и тема разговора в солнечные мгновения изменилась. Солнце скрылось, словно улыбка, прикрытая ладошкой, а радость осталась.

…Миновав издыхающую деревеньку, автобус въехал в отверстые ворота студенческого лагеря «Комета». После того, как мотор заглох, автобус утонул в благодатной первобытной тишине, уподобившись консервной банке, брошенной в родник. Слышно было лишь то, как смирный ветер почти беззвучно расчесывает свои невесомые космы сосновыми игольчатыми гребнями. Да еще качели мерно поскрипывали: какая-то девушка с длинными волосами, в джинсах и мужской кожанке, накинутой на плечи, качалась, отталкиваясь от берегов небольшой глубокой лужицы широко расставленными ногами.

«Русалка», – подумал Гена, и девушка исчезла, как и подобает разоблаченной обольстительной нежити, – лишь качели слегка покачивались.

– Добро пожаловать в рай, сынок, – сказал бы американский киношный полковник, подойдя сзади и положив увесистую руку на Генино плечо (если бы не полковник, новобранец еще долго стоял бы в оцепенении, восхищенно глядя на секретную военную базу).