Евгений Чепкасов - Триада

А Женя покидал детский сад, прижимаясь к маме поплотнее: дождило, а зонт был один на двоих. Дождь стекал струйками по тусклому скату электрической горки и покрывал рябью и пузырями грязную воду в бассейнишке с «крысками», дождь капал со шляпок металлических грибов.

– Мама! – воскликнул Женя и остановился, указывая на ржавые грибы с белыми пятнами на красных шляпках. – Мама, а почему они мухоморы?

– Не знаю, – ответила Софья Петровна, подумав.

Им навстречу торопливо шел молодой человек в серой ветровке и под зонтом. Женя с интересом посмотрел на незнакомца: не так уж часты взрослые в детском саду, да и встречных в дождь мало, – посмотрел и узнал. Молодой человек посмотрел на Софью Петровну и Женю и, судя по взгляду, тоже узнал их, но прошел мимо.

– Мама! – Мальчик дернул ее за руку и возбужденно продолжил: – Помнишь этого дядю? Я у него в воскресенье милостыню просил.

Гена тревожно вздрогнул, услышав за спиной Женины слова, и поспешно вошел в здание детского сада. Там он нашел Тамару Ивановну и сказал ей:

– Привет, ма! Я ключи забыл.

– Молодец! Потанцевал бы ты сегодня у двери…

– А ты не домой сейчас?

– Нет, у меня клуб, я же говорила.

– Опять клуб! – недовольно проговорил Гена. – На клуб, значит, деньги есть…

– А тебе-то что?

– Ничего.

– Ну вот и всё. Держи ключи.

Гена присел на детский стульчик, улыбнулся, толкнул гремучую румяную неваляшку и, посмотрев на детей, увидел, что их лица зареваны.

– Что с ними? – спросил он. – Плакали?

– Все плакали – вообще кошмар! – ответила Тамара Ивановна, широко раскрыв глаза со свежепокрашенными ресницами, после чего рассказала сыну о странном всеобщем плаче, умолчав, естественно, о том, что и сама она плакала. – Думала, я с ума сойду вообще! – закончила она.

– Это психическим заражением называется, – заинтересованно прокомментировал Гена. – Термин из психологии. Сначала один какое-то чувство испытывает, потом другой, потом все… Хотя плач – это замечательная вещь, так что тут не психическое заражение, а психическое выздоровление уместнее… А ты не плакала с ними?

– Я что, псих, что ли?

– А я бы, наверное, не удержался.

Когда Гена ушел и всех детей разобрали, Тамара Ивановна Валерьева прошла в комнату для воспитателей. Там вдоль трех лакированных столов, сдвинутых воедино, сидели люди – около дюжины. Во главе стола восседал коротко стриженый мужчина лет тридцати с небольшим, в клетчатом пиджаке и серой водолазке.

– А-а, заблудшая душа явилась! – приветливо воскликнул он и улыбнулся губами, глаза же его остались спокойными и сосредоточенными.

Все засмеялись.

Тамара Ивановна поздоровалась, прошла и села.

– Ну, похоже, все в сборе, – сказал коротко стриженый мужчина, и остальные зашелестели тетрадями. – Тема нашего сегодняшнего семинара – заблудшие души.

* * *

В тот момент, когда жена привела сына из детского сада, Виктор Семенович Солев разгадывал кроссворд. Неразгаданными оставались лишь несколько слов, и Виктор Семенович прилежно изучал старенький атлас СССР, пытаясь найти название речушки, не известной никому, кроме тамошних рыбаков и автора кроссворда. Виктор Семенович вполне сознавал ущербность такого времяпрепровождения, но политико-философские кухонные разговоры с некоторых пор обессмыслились, а посему он разгадывал кроссворд и завидовал пасынку, засевшему в соседней комнате. «Пишет Мишка, – думал он с нежной завистью. – А я, похоже, скоро начну сериалы смотреть».

Миша, засевший в соседней комнате, действительно писал. Первые полстранички рассказа он вдохновенно настрочил неделю назад, а потом было разное: курил план в ту же пятницу – смешное, хотя и глупое занятие; на другой день ходил с девушкой в кино: редкие головы и шумливая цветная тряпка впереди, последний ряд, клубничные поцелуи и небольшая упругая грудь под ладонью, а, впрочем, и это глупо и пóшло, брачные зверюшкины игры; да и после не лучше: швейная машинка «Зингер», «любви все плоскости покорны»… В воскресенье не писалось, хотя Миша очень старался выродить что-нибудь, и он был зол, да еще жара эта, и Светка позвонила, дура, мало ей… Они поругались, сильно поругались (Миша сказал ей про брачные зверюшкины игры и кое-что еще). А потом шли дожди, Миша играл в шахматы с отчимом, смотрел телевизор и читал книгу Иова, а дочитав, подумал: «Всё равно несправедливо. Бред просто! Зачем было издеваться над человеком? Неужели Бог самоутверждался через унижение Иова, как говнюк из школьной стаи? К тому же, Иов и так почитал Бога… Бред!»

Наконец настала пятница и свершилось чудо: Миша сел за стол, подчеркнул название рассказа и внимательно прочел уже написанное, зная точно, что продолжение последует незамедлительно.

Испытание

Сегодня умерла мама.

А. Камю

Похорон я не помню. Помню только, что мне навязывали большой мамин портрет в белой бумажной рамке и хотели, чтобы я шел впереди процессии. А я отказался. По уголку портрет перехватывала широкая коричневая лента – такие вплетали в косы девочек-первоклашек, когда я был маленьким. Я думал о первоклашках, о своей курточке с синим букварем на рукаве и ничего не видел. Потом, помню, долго болели глаза: я не моргал и не плакал, а всё куда-то таращился.

Да, и еще: я почему-то испачкал руку землей. Очень странно брать бурую землю, а потом чистить руку о снег.

На поминках не пил, потому что терпеть не могу водку. Вино – да, можно, но не на поминках же… Хорошо хоть посуду помыли – уймища! Мы с мамой всегда спорили, кому посуду мыть… Ма… Ма!..

«Отчим будет? – мысленно спросил себя Миша, дочитав отрывок. – Или отец? Или вообще никого? Никого, пусть все обломятся, вдвоем жили! Квартира тогда двухкомнатная, а то одному в трехкомнатной жирно и убирать задолбаешься… Ладно, так и сделаем. Тогда и девушки у него пусть не будет – пусть вообще девственником будет, раз уж верующий… Полный вакуум!» Мише вспомнился аппарат под названием термопак: рулон двойной пленки, раскаляющаяся струна и раструб насоса под откидной крышкой, а в результате – что-то съедобное, плотно облепленное полиэтиленом. На месте чего-то съедобного парень представил своего героя и подумал: «Назову его Мишей». Он старательно обвел последний знак препинания и продолжил писать.

Они боялись, что я повешусь или еще что-нибудь. Поэтому дед остался со мной ночевать. Было обидно, но я решил не связываться. На следующий день я сказал ему: «Не ночуй больше. Я не маленький», – и он согласился. После обеда он ушел, но потом трижды звонил – приходилось отвечать, иначе он вернулся бы.

После обеда и до самой ночи я был один. Вешаться мне не хотелось; хотелось открыть окно. Очень приятно, наверное, зимой открыть заклеенное окно. Но я открыл только форточку: боялся, что выпрыгну в открытое окно или, еще хуже, придется его снова заклеивать.