Надежда Белякова - Конкурс

– Нет! Нет, не надо в туалет! А прямо здесь! На столик дяде сделай все и сразу! – закричала она в кураже, с таким воодушевлением, что могла бы закричать просто – «В атаку!!!» Но произнесла она отчетливо, вскочив с дивана, с каким-то азартом и уже протянув руки к веселым красным пуговицам на комбинезоне сынишки, чтобы расстегнуть и снять, крикнула:

– Начинай, сынок!

Продюсер с тупым рычанием рванул к сейфу. Дрожащими руками набрал шифр, отпер и распахнул толстую железную дверь сейфа и стал отсчитывать деньги, которые задолжал ей. Сейф был плотно забит купюрами и упаковками французских духов.

Как обменивают шпионов на границе, так и они с продюсером обменяли пачку денег за сценарий на освобождение офисного стола продюсера от ее сына и спасение документов продюсера от потопа и…

Тот фильм, снятый по оплаченному таким образом ее сценарию, всего через несколько месяцев сделал ее знаменитой на всю страну сценаристкой.

Но вечер того дня был самым счастливым в ее жизни. Потому что вернулась она домой с сынишкой на такси, завалив салон машины полными пакетами еды. Усевшись на заднем сиденье такси с сыном на коленях, она, не дожидаясь, когда приедет домой и доберется до кухни, распаковывала прямо машине что-то пьяняще вкусно пахнущее. И они с сыном с наслаждением откусывали какие-то немыслимые еще утром этого дня деликатесы. Жуя их с наслаждением за три последних особенно голодных месяца 1992 года, полуголодного и дефицитного на все товары. Это был период очередей и пустых прилавков в постсоветских магазинах. Таксист включил радио. И шум дороги, гул большого города смешались со шлягером тех лет: «Два кусочечка колбаски день и ночь лежали на столе. Ты рассказывал мне сказки, только я не верила тебе!» И таксист, улыбаясь, смотрел на нее и сынишку в зеркало обзора и думал, глядя на них: «Вот счастливые!»

Это было тогда, в 90-х годах, а сейчас она смеялась, вспоминая об этом, признаваясь самой себе в том, что и из этих воспоминаний триллер не выкроить.

Зоя подошла к мужу с какими-то салатами и закусками. Она была явно недовольна тем, что Бур не ко времени «прилип» к ноутбуку. Она не выдержала и раздраженно заметила ему:

– Медом тебе этот ноутбук намазан, что ли? Сейчас с зятем знакомиться будешь! Ну что там такого интересного написано? Что тебе сейчас важней встречи с будущим зятем? Она стала читать вслух то, что он писал, заглядывая через его плечо.

Это раздражало Бура, и он молча вышел покурить в кухню.

А она полушепотом продолжила читать то, что написал Бур, опасаясь, что муж, застукав ее за этим занятием нарушения границ семейной этики, рассердится теперь уж не на шутку.

– Ретроспектива. Это должно разворачиваться на экране. В конце сцены – крупный наезд на лицо убийцы. Текст – закадровый текст:

«Последнее, что увидел Бур, а вернее, что успел он подумать: – это лицо того парня, что всадил нож ему в живот. Только пачки заработанных купюр, которыми он в дорогу обмотал тело, спасли ему жизнь. Глаза голубые, шрам, рассекающий левую бровь, и дорогой безвкусный перстень с бриллиантом на мизинце той самой руки, которой он сжимал нож, который он и вонзил, чему-то усмехаясь, прямо в печень Бура. Но больше примет, особых примет, не приметил. Бур, стремительно погружаясь во тьму, отметил: «Особых примет нет!» – последнее, что мелькнуло в его сознании».

Зоя чуть не выронила салат в хрустальном салатнике, когда в комнату вернулся Бур. Единственное, что она смогла из себя выжать:

– Я же тебя просила!!! Не надо об этом! Тем более – сегодня! Все, хватит!!!

Бур, видя, что Зою сильно взволновало прочитанное, попытался ее успокоить:

– Да ты не то читаешь! Смотри! Вот – забавное: некая Stylо пишет, что предпочитает не участвовать в конкурсе «Триллер», а подождать, когда конкурс займется «Любовью». Смешно… правда? Да?

Их дочка, Олеська, старательно причесанная и празднично одетая в этот день, заглянула в кабинет Бура. Нетерпеливо поторопила родителей:

– Мам! Пап! Ну, чего вы там? Пап, что ты, в писатели заделался?! Прикольно! А ник у тебя какой?

Бур, не выключая компьютер, взялся за поднос, забирая его из рук жены. Они вышли к дочери, словно стряхнув с себя груз воспоминаний. Бур стал помогать накрывать на стол. Он увлекся сервировкой стола и подготовкой квартиры к приходу гостя. Зоя среагировала на незнакомое ей слово «ник» и, выдержав паузу, все же спросила его:

– А что это за ник такой? Почему не знаем?

Дочка Бура, видя, что Бур не на шутку увлекся сервировкой, опередила отца:

– Ну, как раньше, для красоты и чтобы близкие не догадывались и родственнички не насмехались, писатели псевдоним брали.

Жена Бура заинтересовалась:

– Так, так… И, наверное, чтобы гонорары за публикации от своих утаивать! Ну, и с кем же я теперь живу? А? С Графом Монтекристо? Или ты теперь – Жан Вальжан?

Хм… Микки Маус среди нас нашелся! Все! Давай – вилки надраивать!

– Так ведь… в честь профессии моей ник – Бур! Ведь я буровик! Высшее образование, доченька, это теперь… так себе! А раньше – уважали! Я же закончил ИНХГП! Бур!

Зоя засмеялась тем давним, уже почти забытым им смехом – беззаботным, легким, девичьим. Но уж пустившись в воспоминания, поясняя Олесе, что и как было в те годы, конечно, съязвила:

– Когда наш курс вместе с ними в один колхоз «на картошку» посылали, мы переводили название их института как «институт неисправимых хулиганов и горьких пьяниц».

– Ну! Ну уж ладно тебе, Зойка! Неисправимые, тоже скажешь. Ну, поддавали, конечно, крепко! «На картошке» же! Ну так мы, буровики, мужики всегда были крепкие! Вот сейчас – с будущим-то зятьком?.. А-а-а?.. И вспомним былое! А? Дочка! Красавица моя!

– Ага… ща-а-ас… я тебе так вспомню! – отшутилась Зоя, отправляясь в спальню за обещанным очень серьезным галстуком. Дочка и Бур были в восторге и покачали головами в знак одобрения выбора Зои. Жена Бура покорно и нарочито старательно завязывала ему новый галстук. И тут раздалось долгожданное «дзы-ы-ынь»…

Раздался звонок в дверь. Дочка полетела первой открыть дверь. За нею – мать.

За ними, улыбаясь своим мыслям, пошел Бур. Олеся распахнула дверь.

В дверном проеме рослый красивый молодой мужчина с грузом тюков съестного и огромным, невероятно роскошным букетом. Будущие теща Зоя и тесть Бур приветствуют его и готовы уж радостно распахнуть объятия, до того симпатичный был этот парень. Но Олеся вовремя пояснила:

– Да нет же! Пап, мам… это не он!

И действительно – этот симпатичный молодой человек оказался охранником жениха. Он принес «к столу». А за ним, несколько отстав, шел сам жених. Он, полуотвернувшись, говорил по сотовому телефону, стараясь поскорее свернуть деловой разговор. Он повернулся к встречающим его в тот момент, когда Олеся уже взяла букет, а Зоя, жена Бура, с охранником прошла на кухню. Жених повернулся, раскрыв объятья Буру. Бур в ужасе замер, глядя на него. Это был тот самый рэкетир – убийца Бура и его друзей. Бур почувствовал, что задыхается, ему стало плохо. Он попытался развязать только что заботливо завязанный Зоей узел, речь его стала бессвязна. Он упал навзничь, что-то пытался объяснить подоспевшим Зое и дочери, склонившимся над ним, еще пытаясь выговорить что-то важное для него, показывая дрожащим пальцем на «зятя». Но его накрыло затемнение, в котором растворилось все, что с ним когда-то было. И он отчетливо ощутил, что он лишь цепь этих спаянных чередой дней, событий, то, что будут помнить о нем, отражение в старинном, давно сгинувшем мамином трюмо, какая-то пережитая, но уже забытая радость или грусть.