Станислав Рассадин - Самоубийцы

Мальчику это простительно, для него это нормально, но в целом Большой Стиль — мечта и создание заурядностей. Взрослых, гордых тем, что их и подобных им — много.

Среди анекдотов о Сталине есть и такой. Якобы Константин Симонов послал ему книгу своей интимной — по тем временам непривычно интимной — лирики «С тобой и без тебя». С дарственной надписью — аккурат под посвящением: «Валентине Серовой».

— Зачем такой большой тираж? — спросил вождь, заглянув в выходные данные книги. — Достаточно было бы двух экземпляров: ей и мне .

Наверное, выдумка. Но придумали понимавшие, что к чему.

Поэтический вкус Пастернака, безошибочный даже тогда, когда искренность подогрета искусственно, подсказал ему, как надо писать об этом . Тут, говоря словами Некрасова, «стиль, отвечающий теме».

Так будет и с Мандельштамом, который, томясь в воронежской ссылке — томясь предчувствием худшего, — также решится написать оду во славу Сталина. С тем же вкусом он выберет именно жанр оды, которая расцвела с восемнадцатым веком, когда восхваление властвующих царей и вельмож было еще основным приложением поэзии.

Гениальный поэт и великолепный мастер, он не повторит ошибки маленького поэта и невеликого мастера Марка Тарловского, не ударится в крайность вроде оды «Лениноравный», не увлечется стилизацией до такой степени. Но ясно, что именно одическая, парадно-фасадная, напыщенная поэзия русского классицизма поможет ему возместить сознаваемый им недостаток искренности.

Как знаем, не помогла — убили. Но до чего ж он старался!

И все — до убожества плохо.

Между прочим, когда Надежда Яковлевна Мандельштам читала мою работу о поэзии ее мужа, писанную в шестидесятых годах в стол, и столкнулась с подобной оценкой последних строк, она заметила не без ревности:

— А вы знаете, что у Оси был и другой вариант: «Будет губить разум и жизнь Сталин»?

— Надежда Яковлевна! — что называется, возопил я. — Но ведь это хуже, эти счеты, эта игра в хорошего Ленина и плохого Сталина! А кроме того — я же все это говорю в похвалу Осипу Эмильевичу! То, что такие стихи бездарны, значит — ему их писать было противно!

Н. Я. засмеялась и спорить не стала.

Но я заводил разговор не об этих, в самом деле бездарных и неумелых стихах (как были бездарны и неумелы ахматовские потуги воспеть «лениноравного»), а о тех, что отмечены если и не талантом, тем паче такого калибра, то хотя бы отточенным мастерством и вкусом. А Мандельштам эту «оду», как называли ее в семейном кругу, именно что оттачивал. Чуть не впервые в жизни, рассказывает Надежда Яковлевна, он, сочиняя стихи, сел за стол и взял карандаш («Прямо Федин какой-то», — добавляет она).

Что ж, получилось неплохо. Словно бы даже — как надо:

У Пастернака: «…Поступок ростом в шар земной». Тут — такой же глобальный, космический масштаб: сдвинутая ось мира.

Зачем ее, спрашивается, было сдвигать? Чтобы земной шар сошел со своей орбиты? Но отчаявшимся поэтом владеет не логика смысла, а логика выживания. И дальше уже без уклончивых экивоков, без сослагательных наклонений, без всяких там: «Я б рассказал…» Дальше — впрямую:

Но вождь не подошел к поэту с протянутой ладонью, как подойдет вскоре к таджику Айни: «Джугашвили. Будем знакомы». Своей одой Мандельштам, как ни старался, не мог искупить совсем другого стихотворения о Сталине:

Стихотворение, одно из самых известных у Мандельштама. Но не думаю, что из самых лучших.

Кстати, он сам, написав его и читая ряду знакомых, то есть идя на верную гибель, вел себя странно и непривычно. Городил черт-те что.

— Это комсомольцы будут петь на улицах! — запомнила его слова друг и биограф Мандельштама Эмма Герштейн. — В Большом театре… на съездах… со всех ярусов…

Болезненный бред? Приступ безумия?

Душевная болезнь действительно настигала и настигла Мандельштама, но в этих диких словах был свой смысл.

Ни об одном своем стихотворении он не мог бы сказать, что оно предназначено для каких-то там комсомольцев, для съездов в Большом театре — разумеется, для будущих съездов, на которые так хотелось надеяться. Которые означали бы, что Сталин свергнут. Но эти стихи и не похожи на прочее, созданное Мандельштамом, на истинно мандельштамовское.

В своей оде Сталину, рожденной страхом перед неотвратимой гибелью, он словно бы набрасывает — углем, пока еще начерно — парадный портрет вождя. В стихотворении антисталинском он рисует плакат-карикатуру — то есть берет на себя сатирическую функцию все того же Большого Стиля. Вступает в область, где так преуспели Кукрыниксы или Борис Ефимов, изобличавшие тех, кого в данный момент им велели изобличать: зарубежных ли империалистов или «своих» Троцкого, Радека, Пятакова.

Мандельштам изобличает — Сталина. Разница роковая, смертельная, но не эстетическая.

«Тараканьи смеются глазища…» Вариант: «усища». Это ведь так же лубочно, как детская сказка Чуковского «Тараканище», которую, между прочим, уже после сталинской смерти иные, словно спохватившись, объявили сатирою на вождя.

Вроде бы так и есть: «Покорилися звери усатому, чтоб ему провалиться, проклятому». Не метил ли Чуковский в того, кто и при жизни имел клички: «батька усатый», «усач», «ус»? Но чего не было — того не было: ни Корней Иванович не смел подумать о таком адресате, ни адресат не мог заподозрить со стороны Корнея Ивановича столь невероятной наглости.