Нина Эптон - Любовь и французы

Что до мадам де Мирамион, то она посвятила себя благотворительности (оказывая особое покровительство проституткам) и стала помощницей святого Венсана де Поля. Отель де Мира-мион, аптека, где она приготовляла лекарства для бедных, сохранился до наших дней. Ныне в этом красивом здании, построенном в строгом стиле семнадцатого века — № 4 на набережной де ла Турнель,— размещается центральная аптека, обслуживающая парижские больницы, и Музей государственного призрения. Людовик XIV был высокого мнения о мадам де Мирамион и поручал ей раздачу милостыни в разных благотворительных учреждениях. Единственные сохранившиеся портреты прекрасной вдовы относятся к этому последнему, «благотворительному», периоду ее жизни. У нее было доброе лицо и улыбка святой. Из нее никогда не вышло бы подходящей жены для Роже де Бюсси-Ра-бютена, чья скандальная Histoire amoureuse des Gaules [128] «Любовная история галлов» так задела Людовика XIV, что он приказал посадить ее автора за решетку. Бюсси на портрете тоже улыбается — но это улыбка неисправимого rabutin`а.

Полученный опыт не дал Бюсси более терпимо отнестись к своей любимой дочери-вдове, когда та собралась замуж за обаятельного bourgeois месье де ла Ривьера. Бюсси сперва благоволил к нему, но затем внезапно изменил свое мнение. Его дочь купила дом в Шампани, где отцовская юрисдикция не имела силы, и там обвенчалась со своим возлюбленным. Бюсси принудил дочь удалиться в монастырь и оттуда написать мужу, что она разрывает с ним отношения. Затем, узнав, что она enceinte [129] беременна (фр.) , Бюсси увез ее в Париж и пытался отобрать у матери ребенка сразу после его рождения. Однако Ривьер выследил их, и ему удалось увезти дитя. Бюсси имел наглость заявить, что брак его дочери был недействительным, но парламент решил иначе, и ребенка признали законнорожденным. Бюсси был в бешенстве. Он слышал, что прапрадед месье де Ривьера был виноградарем,— обвенчаться с ним значило унизить свое достоинство! К стыду его дочери, та в конце концов... согласилась с отцом и отказалась возвращаться к мужу.

Декрет Людовика XIV, запрещавший похищения, не мешал этому монарху, когда ему было выгодно, самому прибегать к подобной чрезвычайной мере. В 1662 году он приказал похитить восемнадцатилетнюю Марианну Пажо, дочь аптекаря, приставленного к сестре герцога Лотарингского, который ее полюбил. Король на основании прошения сестры герцога, которая была полна решимости помешать этому mesalliance*, послал государственного секретаря Ле Телье в сопровождении тридцати гвардейцев прервать свадебный банкет. Ле Телье попросил позволения переговорить с невестой наедине. Он дал ей двадцать четыре часа на размышление, чтобы та решила, желает ли она стать герцогиней Лотарингской; в случае если Марианна скажет «да», его величество требовал, чтобы она убедила герцога дать письменное согласие на передачу герцогства Лотарингского Франции (герцог к тому времени уже дал согласие на то, чтобы это произошло после его кончины). Марианна не согласилась на позорное предложение. Простившись с герцогом, она удалилась, не пролив и слезинки. Ле Телье проводил ее в монастырь Ла Виль л’Эвек. Спустя несколько дней Марианна вернула драгоценности — подарки герцога во время их недолгой помолвки — стоимостью в миллион франков, а через несколько лет вышла замуж за маркиза де Лассейя, эксцентричного вдовца, оставившего свою должность при дворе, чтобы жить с ней в своем замке в Нормандии. Маркизу было всего двадцать шесть лет, когда Марианна скончалась, и он предпринимал героические усилия, чтобы остаться вдовцом, но в 1696 году все-таки женился в третий раз. Всех своих супруг он, по-видимо-му, нежно любил,— об этом можно судить по молитве, сочиненной им в конце жизни: «Моя дорогая Марианна, моя дорогая Жюли, моя дорогая Бузоль, молите Господа за меня! Боже, сделай так, чтобы я смог вновь увидеть их всех, когда закончу свое земное существование!»

Хотя семнадцатый век в первой своей четверти и далее продолжал хранить верность многим идеалам феодализма и рыцарства, все же со временем общество становилось более искушенным и рассудительным; оно достигло того рубежа в своем развитии, когда люди готовы были сказать «прощай» Амади-су и сказкам о волшебниках и феях.

Примерно до 1615 года сохранялся спрос на Амадиса (разбухшего в конце концов до двадцати трех томов); а подражания старым рыцарским романам, принадлежавшие перу малоизвестных авторов, вроде дю Вердьера, продолжали появляться до 1626 года. Это течение сменилось модой на романы нравоучительные и сентиментальные, любимые в основном новыми классами bourgeois. Их заглавия говорят сами за себя: Les Infortunees Amours, Les Chastes Amours (созданные под влиянием испанских авторов), Les Religieuses Amours [130] «Несчастная любовь», «Невинная любовь», «Благочестивая любовь» и так далее.

«Благородные» рыцарские романы вытеснялись романами пасторальными — скучным жанром, в котором, тем не менее, один автор добился значительного и долговременного успеха. Я говорю об Астрее, написанной аристократом Оноре д’Юрфе, жившим в замке в Форе. Его описание этой провинции, где происходит действие созданной им четырехтомной сказки о псевдопастухах и псевдопастушках, поражает современного читателя, являясь лучшей частью книги.

Вы спросите, что общего все это имеет с любовью? Много, намного больше, нежели вы можете предположить. Романы семнадцатого века представляли собой тщательно продуманные учебники, содержавшие сведения о всех аспектах поведения в любви, и в том числе — о крайне важном искусстве вести беседу. Аст-рея и множество появившихся позднее подражаний ей полны бесконечных диалогов и дискуссий о любви, которые, как нам сейчас кажется, тормозят действие, но это было как раз то, чего хотели читатели того времени: учебник savoir-vivre [131] здесь — хорошего тона (фр.) . Читатели очень серьезно воспринимали теоретиков вроде Оноре д’Юрфе, поскольку романы были единственными источниками образования в любовной сфере. Все эти письменные (и довольно высокопарные) любовные беседы представляли собой на деле слегка замаскированное продолжение средневековых судов любви.

Астрея не только оказала влияние на умы Корнеля, аристократов, собиравшихся в Отеле Рамбулье, и Жан-Жака Руссо (много позднее), но и завоевала популярность сразу после выхода в свет: члены семейства Гонди забавлялись тем, что писали друг другу вопросы, касавшиеся Астреи, и приговаривали к штрафу тех, кто не мог ответить. В 1624 году д’Юрфе получил письмо за подписями двадцати девяти немецких дворян, принцесс и принцев, которые взяли себе имена его персонажей и основали академию для пасторальных встреч. Там они рассуждали о любви, уподобляясь созданным воображением писателя героям. Эстафету подхватила другая мода — на цвет, названный в честь персонажа Астреи: vert Celadon [132] селадоновый зеленый (фр.) .