Нина Эптон - Любовь и французы

Позднее бывший революционный лидер Камилл Демулен (также из Люксембурга) писал душераздирающие письма своей жене, Люсиль Дюплесси, которая упросила его организовать для жертв террора комитет милосердия. Теперь Демулен из окна своей камеры смотрел на Люксембургский сад, где познакомился со своей любимой. Он ухаживал за ней пять лет, и свидетелем на их свадьбе, состоявшейся в 1790 году, был Робеспьер — тот самый Робеспьер, к которому Демулен ныне взывал о милосердии. Напрасно. Вожди Революции презирали тех своих коллег, которые смягчались и показывали, что у них есть сердце. «О моя дражайшая Люсиль,— писал Камилл из тюрьмы,— я был рожден, чтобы писать стихи, защищать беспомощных и делать тебя счастливой. Прости меня, chere amie [243] дорогая (фр.) , подлинная моя жизнь, которой я лишился, когда нас разлучили». Накануне своей смерти он сказал товарищу по заключению: «О моей жене я могу сказать только одно: я всегда верил в бессмертие души, но моя супружеская жизнь была столь счастливой, что я боюсь: вдруг я уже получил все возможные награды здесь, на земле?»

Несколько лет назад биограф Демулена Э. Пилон, занимаясь в архивах Лана научными изысканиями, наткнулся на небольшую шкатулку, в которой вместе с белым, вышитым цветами жилетом Камилла хранилась пара подвязок, вышитых незабудками и сердцами, и шелковый розовый корсаж,— эти вещи были на Камилле и Люсиль в день их свадьбы.

Мадам Ролан {211} 211 Мадам Ролан (Манон Флипон) (1754—1793). Хозяйка знаменитого парижского салона, где часто бывали жирондисты, умная и благородная женщина, любившая искусство и литературу, автор интересных «Мемуаров». Восстановила против себя монтаньяров и была приговорена к смерти. Ее последние слова перед казнью были: «О свобода, какие преступления творятся во имя твое!» писала из тюрьмы Сент-Пелажи своему любовнику Бюзо, которому удалось бежать в Нормандию: «Ваш драгоценный портрет мне принесли четыре дня назад. До этого что-то вроде суеверия удерживало меня от желания иметь его здесь, в тюремной камере. Теперь он у меня возле сердца, скрытый от всех глаз и часто омываемый слезами...»

Месье Ролан знал об этой связи. Его жена была слишком честна, чтобы скрывать от него это обстоятельство, так что у нее были основания писать: «Попав в тюрьму, я приношу себя в жертву моему мужу и сохраняю себя для любовника; те, кто бросил меня в тюрьму, помогли мне примирить любовь и долг — поэтому жалеть меня не нужно!» В своем последнем письме к Бюзо она советует ему «умереть свободным, ибо Вы знаете, как жить свободным». Спустя несколько месяцев после ее казни — в июне 1794 года — Бюзо покинул свое убежище в Руане и, уйдя в поле, покончил с собой. Мадам Ролан умерла мужественно. Все знают ее знаменитые последние слова о свободе. Перед этим, готовясь взобраться на роковую телегу, которая должна была увезти ее на казнь, она заметила, что вперед нее протиснулся один из ее товарищей по заключению, фальшивомонетчик по имени Аамарш. «Вы не галантны, Аамарш,— презрительно обронила она.— Француз никогда не должен забывать оказывать должное почтение дамам».

Во время второго, более жестокого периода Революции узников более тщательно охраняли и инспектировали. Сношения с внешним миром были запрещены, но, по замечанию современника, «сколько остроумных уловок, сколько невинных хитростей изобретала любовь! Маленькую записку плотно обматывали вокруг стеблей спаржи, присланной в корзинке с продуктами. Ловкие пальцы зашивали письмо в кайму шарфа или в цыпленка. Пищей для сердца были клочки бумаги, в которые были завернуты масло, сыр, яйца или фрукты; их складывали вместе, как головоломку, и получалось письмо. Один из узников сделал почтальоном маленькую собачку, которая (подобно chienet [244] собачка (фр.) из средневекового романа) доставляла ему в ошейнике весточки с воли».

Кокетство дам, заключенных в Консьержери, вызывало улыбку у бывшего министра графа Беньо. «Француженки,— отмечал он в своих Мемуарах,— не утратили ни одной черты, присущей их характеру, и, чтобы удовлетворить свое желание нравиться, усердно страдали. Мужчин и женщин разделял коридор, отделенный от внутреннего двора железными решетками, которые, однако, не были достаточно часты, чтобы помешать кавалерам ухаживать за дамами. Дамы наряжались в заманчивые negliges [245] неглиже, утреннее домашнее платье (фр.) с раннего утра, и, глядя на них, никто бы не сказал, что они спали на деревянных нарах и вонючих соломенных матрасах. Они мылись в своем дворе холодной водой из фонтана, к полудню были элегантно причесаны, а вечером надевали deshabilles. Между решетками велись любовные беседы tete-a-tete.

Однажды в Консьержери посадили проститутку из борделя в Сент-Антуанском предместье. Восемнадцатилетняя мадемуазель Эгле была убежденной роялисткой и на всех углах так громко высказывала свое мнение, что власти были вынуждены взять ее под арест. Сперва революционеры подумывали о том, чтобы послать ее на гильотину в той же телеге, что и королеву Марию-Антуанетту, но затем отказались от этой идеи. Три месяца спустя после казни королевы мадемуазель Эгле было предъявлено обвинение в том, что она состояла с Антуанеттой в заговоре. Когда девушке зачитали обвинительный акт, она расхохоталась. Конечно, сказала мадемуазель, ей лестно такое предположение, но каким образом могла уличная девка вроде нее вступить в заговор с такой важной особой, как королева? Один из защитников попытался доказать, что мадемуазель Эгле пьяна, надеясь таким образом спасти ей жизнь. «Вы, быть может, и пьяны, но я — точно нет»,— отрезала девушка.

Когда трибунал огласил приговор, мадемуазель Эгле не выглядела ни взволнованной, ни удивленной. Она снова расхохоталась, когда зачитывали пункт о конфискации ее имущества. «Жрите мои причиндалы, если вам того хочется; от них вас не прошибет понос»,— презрительно бросила она судьям.

В Консьержери она держалась образцово. Когда произнесли ее имя и она узнала, что пришла очередь быть гильотинированной, то испугалась лишь одного. «Вы думаете, мне придется спать с дьяволом?» — наивно спрашивала она у немногочисленных опечаленных друзей, собравшихся в кружок, чтобы проводить ее в последний путь. «Мы со слезами на глазах твердо заверили ее, что ей нечего опасаться,— писал граф Беньо.— Услышав это, она видимо повеселела, попрощалась со всеми нами и легко, как птичка, вспрыгнула на повозку».

Когда вершили суд над генералом де Кюстином, в зале суда каждый день появлялась миловидная молодая блондинка, которая с тревогой следила за ходом судебных заседаний. Это была сноха генерала, Дельфина, дочь графини де Сабран. В ней было нечто такое, что потрясло обычно суровых судей — что-то неуловимое, смесь невинности и достоинства. Фуке, заметив, как ее присутствие действует на членов трибунала, решил натравить на нее толпу. Однажды, когда Дельфина шла мимо Пале-Рояля, раздались крики: «Вон идет дочка предателя, Кюстинша!» Толпа подонков с готовыми для удара кулаками надвигалась на молодую женщину. Побледневшая от ужаса Дельфина чувствовала, что ее окружают со всех сторон. В этот момент ей попалась на глаза женщина, несшая на руках младенца. Ее внезапно осенило. «Какой у вас прелестный малыш!» — воскликнула она, подходя к женщине. Та поняла. «Берите его скорее»,— тихо прошептала она, протягивая ребенка Дельфине. С малышом на руках Дельфина пересекла двор Пале-Рояля, и никто не посмел прикоснуться к ней. Материнство было единственным, что пользовалось уважением черни. На Новом мосту Дельфина увидела мать ребенка и, быстро передав ей дитя, поспешила уйти. Они больше не сказали друг другу ни слова и после уже никогда не виделись. Вскоре генерала гильотинировали, а затем на эшафот взошел и его сын, молодой муж Дельфины. {212} 212 Красота Дельфины спасла ей жизнь. Один из членов Революционного трибунала каждую ночь, пока не кончился террор, тайком засовывал папку с ее делом под груду других дел, назначенных к рассмотрению. Позднее, когда Дельфина приглашала его к себе на приемы, молодой человек отказывался, говоря, что чувствует себя слишком неотесанным, чтобы общаться с ее утонченными друзьями. В конце концов она полюбила Шатобриана — эта любовь не принесла ей счастья — и умерла в 1826 году, за год до кончины своей матери, графини де Саб-ран. Та, несмотря на свои финансовые потери, жила счастливо, выйдя замуж за своего возлюбленного, шевалье де Буффле. Она, даже превратившись в старуху, поседев и почти ослепнув, оставалась веселой и приятной в общении. Мадам Виже-Лебрен навестила графиню, когда та вернулась из-за границы, и три часа провела в ее обществе, очарованная ее анекдотами и беседой.— Примеч. авт.